Рыцарь и его ведьма

1. Встреча

Костер тихонько потрескивал… Немолодой человек с сединой в волосах сидел вблизи него и наблюдал за движением огня. Позади него темной грудой валялось рыцарское облачение и щит. Меч находился рядом с правой рукой.

Снаружи лил дождь, но в пещере было сухо и тепло. Иногда ветер проникал внутрь, тогда костер недовольно шипел, а тени бегали по стенам. Рыцарь молился.

Наверно, поэтому он не сразу заметил девушку, которая вошла в пещеру, еле держась на ногах.

– Стой, кто идет? – вскричал рыцарь и схватился за меч: в полутьме он увидел только смутный силуэт.

– Добрый господин! – прошептала странница, но рыцарь ее не услышал. Впрочем, теперь он разглядел, что его гость – безобидная девушка, поэтому отложил меч и показал знаком, чтобы она села рядом.

– Замерзла? – спросил он и устыдился глупого вопроса: зуб на зуб у девушки не попадал.

Рыцарь отыскал позади себя мантию с вышитым крестом и укутал ей незнакомку. Она села поближе к огню. Рыцарь поднял с пола походный котелок с водой и дал отхлебнуть страннице. Вода уже успела остыть, но и этого хватило, чтобы немного согреться.

Рыцарь наблюдал, как постепенно к лицу незнакомки возвращается цвет, как ее губы напухают, становясь из мертвенно-синих розовыми, как скулы перестают дрожать, а глаза постепенно закрываются.

Так и уснула странница в тепле на коленях у приютившего ее рыцаря…

…А проснулась от резкого звука.

– Всё в порядке, – сказал рыцарь. – Это просто гром бьет.

Девушка ощупала все вокруг себя и поняла, что лежит завернутая в мантию крестоносца, а под головой у нее – вещевой рюкзак рыцаря.

– Кто ты? – спросила девушка.

– Меня зовут Себастьян. Я возвращаюсь из похода в Святую землю.

– Мое почтение, сэр Себастьян! – девушка попыталась выбраться из мантии.

– Лежи, лежи, грейся! – остановил ее Себастьян. – И не говори мне: «сэр». Пусть я лорд, но для тебя – простой крестоносец.

– А как же ты стал рыцарем? И где твоя армия?

– Это долгая история, и я как-нибудь ее тебе расскажу. А теперь ты ответь: кто ты такая и что ты делала в лесу в дождь одна?

Девушка помедлила, но потом сказала:

– Меня зовут Амелия, и я… Знахарка.

Себастьян вскочил с места, подбежал к Амелии и с наслаждением впился ей в губы. Он почувствовал, как сладкая истома побежала по его телу, как девушка сначала робко, потом страстно ответила на его поцелуй… Через миг он обнаружил себя сидящим у костра, а Амелия продолжала:

– …Но чума убивала всех подряд, и в этом обвинили меня… А я пыталась лишь помочь… Они пришли с факелами и собаками, так ужасно это было… Мне пришлось бежать, и вот я здесь.

Себастьян готов был поклясться, что он целовал эту девушку. Но, похоже, это просто ему привиделось. Вот что значит не спать по ночам и мечтать о несбыточном…

– А куда ты идешь? – после молчания спросила Амелия.

– Домой. Я иду домой.

– Возьми меня с собой. Я не ведьма, клянусь! Я буду готовить, стирать…

– Мне ничего не нужно. Я все могу сам. Я пятнадцать лет провел в походах. И я хочу домой.

– Я провожу тебя до дома. Если хочешь, я даже стану твоей женой…

– У меня уже есть жена. И она ждет меня, я знаю. А мой дом в одном дне пути отсюда. К вечеру я буду уже там.

Себастьян улыбнулся. Амелия вылезла из-под мантии и рухнула на колени перед рыцарем.

– Я совсем одна, – прошептала она умоляюще. – Совсем, совсем… Мне некуда пойти! Возьми меня с собой!

– Ну куда я тебя с собой возьму!

– Скажи, что я твой оруженосец. У тебя ведь есть еще доспехи?

– Только рубашка, – неохотно ответил Себастьян.

– Я переоденусь, я мигом переоденусь… Я же сойду за мальчика? Только волосы надо обрезать… Скажешь, что меня зовут Ганс или Роберт… Что ты подобрал меня в Святой земле…

И Амелия стала стаскивать с себя платье. Оно было тяжелое и мокрое.

– А что потом?

– Потом?

Амелия стояла перед Себастьяном в одной ночной рубашке. ее колотила дрожь. Рыцарь взял мантию и укутал в нее девушку по плечи.

– Ты замерзнешь. Нет, тебе нельзя со мной. Нельзя.

– Пожалуйста! Прошу тебя… – Амелия так искренне, так умоляюще заглянула в глаза Себастьяну, что он с трудом переборол в себе желание еще раз… или в первый раз?.. поцеловать девушку.

– Хорошо, – наконец, сдался он. – Я доведу тебя до своей деревни. А потом ты пойдешь восвояси. Договорились?

Амелия кивнула. Она была счастлива…

2. Встреча (часть 2)

Меня совершенно не тянуло на эту тусовку. Конечно, поэзия, это хорошо, но что-то ее стало слишком много в последнее время. По ночам я переводил Шекспира, задавшись целью перевести все его сонеты и выпустить книжку. Я, конечно, понимаю, что уже многие поэты, гораздо более талантливые и усидчивые, чем я, давно это сделали, но все же…

Но все же, но все же… – эти три слова вообще могут объяснить любые, даже самые нерациональные поступки. Но все же я пошел.

День, конечно, как ему и водится, не задался с самого утра. Проснувшись, я первым делом поссорился с собственным котом – он спал на моих тапочках. Доставая из холодильника яйца и надеясь приготовить омлет, я разбил оные, и пришлось переодеваться. Потом обнаружилось, что яиц нет, и пельмени нигде не завалялись, и пришлось идти в магазин.

Сначала не могли найтись деньги, затем выяснилось, что ближайший магазин закрыт на учет (вроде не 90-е на дворе), а в супермаркете была огромная очередь. А еще на выходе из него воткнули огромную елку, которую не обойти не объехать. Я долго на нее смотрел. И тут до меня дошло: скоро Новый год!

Новый год – праздник, конечно, хороший, семейный, но мне его не с кем было встречать. В этом городе я жил совсем-совсем один. Родители два года назад переехали на работу в закрытый город в соседнюю область, а квартиру временно оставили мне, высылая деньги раз в месяц. В общем, жил и учился я как простой среднестатистический студент. Учился ни шатко ни валко, больше писал стихи, водился с местными поэтами (как официальными, то есть входящих в городское поэтическое объединение, так и не очень – то есть, с теми, с кем можно было попить пиво на кухне далеко за полночь, позубоскалить, похохотать и обсудить заодно, почему Пушкин не опубликовал 10 главу «Евгения Онегина» и куда ее вообще дел, а также выяснить, в чем особенности идиостиля Достоевского и почему школьники его так не любят, а ведь в нем масса мыслей и чувств), а также шатался по городу и его окрестностям, выискивая разные разности.

Одной такой лично моей достопримечательностью был красивый спуск к реке. Точнее, там спуска не было. Там был откос. А река была метрах в пятидесяти под ногами. Короче, это был обрыв за заброшенной фабрикой.

Смотришь вниз – а там далеко внизу деревья качаются, будто зеленый ковер, и ничего не видно, что там под ними, и так страшно, что даже дух захватывает.

А вообще, высоты я боюсь. Когда смотрю вниз с обрыва – даже пятки чешутся, честное слово! Но что поделаешь! Я решил закалять свой характер. Закалял же Павка Корчагин – чем я хуже? Поэтому раз в неделю приходил на обрыв, пять минут пялился вниз, пока голова окончательно не начинала кружиться, потом садился на пенечек (там у края обрыва был такой удобный пенек) и начинал – либо мечтать, либо писать, либо то и другое. Ну, еще иногда я спал (не зимой, конечно).

Я мечтал привести к этому обрыва кого-нибудь и показать этому человеку всю эту красоту, подарить ему (или ей) это бесконечное небо, лес под ногами (вы когда-нибудь видели лес под ногами?), тонкую нить реки и все, что до горизонта – траву и редко разбросанные домики. А еще облака. Облака здесь были потрясающие. Когда лежишь на земле и смотришь на них, кажется, что ты взлетаешь, что ты видишь, как они движутся, как они изменяются, принимая причудливые формы – то ли как жир в бульоне, то ли как снежинки в пургу.

А еще этот ветер! Он так приятно щекочет пятки, если снять ботинки!

Мысль о лете вызвала сосание под ложечкой. Я поплотнее надвинул шапку на лоб и выскочил из подъезда…

…Громыхающий трамвай уже закрывал двери, но я успел протиснуться между створками. Сунув десятку сонному кондуктору, я сел к окну, вынул плеер с наушниками и погрузился в музыку до самой остановки.

Люблю я музыку! Хоть и ругают меня, что уши можно испортить, все равно слушаю. Уши можно хоть чем испортить. Если, особенно, в них зубочисткой ковырять. Вон, ди-джей или звукооператоры всю жизнь в наушниках – и ни жалуются. Работа у них такая. Романтика называется. Я вот на программиста учусь – какая у меня может быть романтика? Вот и спасаюсь музыкой.

Вообще, я сильно жалел, что учился там, где учился. Не лежала у меня душа к цифрам. Ну вот что такое цифры? Это изобретение только исключительно ума человеческого. В природе нет ничего похожего на цифры. Это просто абстракция. Если сложение еще имеет под собой какую-то природную основу (1+10 равно стадо), то вот вычитание? Вот что природа вычитает? А деление? В математике если что-то разделишь, в итоге меньше станет. В природе если же делить (клетку, например), то ее, наоборот, становится больше. А умножение? А все эти логарифмы и функции? Я всё еще жду того дня, когда мне пригодится умение высчитывать логарифм и применить в жизни теорему Ферма.

Другое дело язык… или музыка… Вот они – природны. Язык – предмет и способ человеческого общения – родился в результате естественных фонетических процессов. У человека есть гортань, приспособленная для говорения – вот мы и говорим. А музыка… Ну вы вслушайтесь в гармонию! Семь или четырнадцать нот – какая разница? Музыка – звук. А звук взят от самой природы, от Бога, если угодно!

Помните – вначале было Слово?! В начале всех миров что-то звучало, а вовсе не складывалось или умножалось. Вообще, в начале времен всю математику можно было смело посылать к черту. Закон сохранения энергии? Ха! Закон сохранения массы? Ха! Мир был создан из ничего, по воле Слова!

Жили бы в начале миров Ньютон с Евклидом, с ума бы сошли от того, что все их законы нарушаются! Один Эйнштейн бы, наверно, не свихнулся бы. У него относительность. Ну, еще и Лобачевский. У него есть параллельные прямые, которые пересекаются… Где-то там… На остановке Дома культуры.

А вот и моя остановка!

Холл Дома культуры. Я предъявил вахтеру свой пропуск (без бумажки – мы букашки, а с бумажкой – человеки!) и проследовал в комнату городского литературного объединения.

Когда-то я мечтал стать членом какого-нибудь лито, хотя бы самого захудалого, зато – официального. В итоге, я стал, но радости от этого особой не испытывал. Наверно, потому что понял – и среди поэтов (казалось бы, куда уж духовнее люди, чем поэты, – ну, еще священники, естественно), точнее, и в среде поэтов оказалось полно подковерных интриг, измен, подстав и прочих тайн Мадридского двора.

Ходил я сюда больше по привычке. Не все же с однокурсниками болтаться, надо и умных людей послушать!

К тому же у меня было новое стихотворение. Мою поэзию, конечно, давно не понимали и даже уже не критиковали (смирились – чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не постмодернизмом), но читать хотелось. К тому же сердце мое было в очередной раз разбито, и надо было выговориться.

Если честно, я недавно буквально встал из могилы. Сбившая меня машина полностью перевернула мой уютный домашний мирок, показав оскал бледной старухи с косой… Точнее, со шприцом и костылями. Но слава Богу, всё обошлось, костыли не пригодились (молодой организм – говорили врачи, ну и спасибо тебе, родной мой молодой организм!), нога срослась, ушибы на голове тоже, зато мозгов прибавилось (хотя я думал, что после сотрясения количество мозгов убавляется). Видимо, удар что-то переключил в моей голове. Нет, призраков я видеть не стал, будущего тоже, да и, кажется, стаканы взглядом двигал тоже не я, но вот на мир я поглядел по-другому. И свою девушку, которая ко мне даже ни разу не пришла, пока я лежал в больнице, я простить не смог, хотя и сказано: прощайте и не судите. Мне показалось, что с ее стороны – это наглость. И все слова, которые она мне говорила, пришлось забыть.

Наверно, не зря я ее на обрыв так и не сводил. Три раза собирался, и все никак не получалось. Ну и Бог с ней, с девушкой этой. Вот только стихи родились в больнице. Как водится, больные. Однако хотелось ими поделиться. Чтобы не только у меня одного шиза была.

Итак, я вошел в помещение. По своему старому обычаю я, естественно, опоздал, поэтому все уже сидели за столом и пили чай. Была такая традиция у поэтов – при встрече накрывать стол и пить чай. Вот они сидели и пили. Я тихонько пробрался на край стола и тоже стал пить чай, шепотом разговаривая с соседями, пока все остальные по кругу читали стихи. Это тоже была такая традиция – читать стихи за кружкой чая. Традиция давняя, еще от Пушкина идет (помните: «Выпьем, няня! Где же кружка?»). Стихи меня не особо заинтересовали (в отличие от чая и конфет), но когда очередь дошла до меня, я прочитал.

Сейчас не помню, что читал (потерял этот листик), но читал я громко, с выражением, и написанное казалось мне верхом гениальности. Но я не понимал, почему никто меня не слушает, а все сидят, пьют чай с конфетами и шепотом разговаривают с соседями? Короче, я даже не дочитал до конца, прервав на полуфразе, но все зааплодировали и заахали – никто даже не понял, что я до конца не дочитал.

Я сел на свое место в расстроенных чувствах и просидел до конца вечера. Так бы и ушел, но внезапно за дальним концом стола увидел свою давнюю знакомую. Она сидела, допивала чай и так задумчиво смотрела в потолок, что я не удержался. Я подошел к ней – она была такая хрупкая и беззащитная, девочка только, – что я не удержался и обнял ее сзади за плечи и взглянул на то, что оказалось у нас обоих перед глазами: стулья, сливающиеся со стеной, яркую лампочку, блестевшую не только под потолком, но и заодно на паркете, потертый желтый диван, буфет, в котором помещались, как в пасти, чайные принадлежности, пейзаж в запыленной рамке и на мотылька, кружащегося по комнате как сумасшедшего, поскольку свет его давно не привлекал, в отличие от выхода, но вот выхода нигде не было…

Минута была как вечность. И она положила свои шершавые ладони мне на руки и обернулась ко мне.

– Привет.

Я отнял свои руки и сказал:

– Привет. Как дела?

Затем я присел на корточки, чтобы наши головы оказались на одном уровне.

– Никак, – ответила она. – Я отменила свадьбу.

И тут у меня как искра в голове сверкнула – инсайт, так, кажется, называют это психологи. Я вспомнил – она уезжала, потому что влюбилась в какого-то хлыща, кажется, даже уехала, или нет, я не знал, потому мы с ней почти никогда не общались, по крайней мере, я, хоть и жили по соседству, в домах наискосок через улицу, она – в доме, который строили поляки (жившие, кстати, за чертой города в так называемом «польском городке»), потом бросили, и достраивали наши, и накосячили, и перестраивали что-то там, а я – в доме, построенном на осушенном болоте, панельном таком, типовом, родители-инженеры от предприятия получили, и учились в одной школе, правда, она была на три (или четыре?) класса меня старше, и это казалось в то время такой огромной разницей, и хотя я общался со всеми ее одноклассниками (мы в школьной команде КВН вместе играли, и, кстати, в свое время в городской лиге заняли второе место, проиграв лидерам с разницей в 0,5 балла), но с ней был почти не знаком, почти не общался, хотя были и общие друзья, и общие учителя, а зря, ведь она была самой красивой девочкой в школе, да еще к тому же отличницей, не получившей золотую медаль исключительно из-за своей принципиального характера (кстати, благодаря своей принципиальности я в 11 классе золотую медаль все же получил), потому что не желала подвести свою подружку, о которой говорили: оторви и брось! – а по мне так именно те, про кого говорят: оторви и брось! – заслуживают самого лучшего, потому что добиваются всего вопреки всему, только вот их энергию надо направить в нужное русло…

– Свадьбу?

– Едва не вышла замуж. – Она чуть улыбнулась.

И тут меня поразила вторая вспышка: мне показалось, что я ее держу за руку и показываю свой обрыв, что я потом целую, что мы потом вместе, что я потом сижу рядом с детской кроваткой и пою какую-то песенку, а потом – что-то еще, и в конце – свои собственные похороны, и наши могилки рядом, и на них первые даты – разные, но последняя – одна. Нет, видимо, при падении что-то с головой случилось.

– Понятно, – сказал я. – Живешь там же?

– Да.

– Пошли, я тебя провожу.

Не знаю, зачем я это сказал. Наверно, на автомате. Я помог ей одеться (на ней было шикарное зеленой пальто, и в нем она казалось такой очаровательной и юной, такой женственной, словно пришедшей из начала ХХ века Прекрасной дамой, по которой сходил с ума Блок, или тем идеалом, который судорожно искал Бодлер в узких переулках Парижа, или той Линор, о которой грезил По, или М.Б., которую обнимал Бродский, или К., которой строчил в альбом стихи Пушкин, или Лаурой, служению которой посвятил всю свою жизнь Петрарка, превратив саму свою жизнь в книгу поэзии – словом, она была словно Муза, пришедшая в это время из туманного прошлого… даже не пришедшая – словно туман времени сам ее сформировал, вылепил из своей плоти – и была она плоть от плоти земли и одновременно плоть от плоти воды и неба, и все же, и все же…).

– Ты идешь? – она шутливо толкнула меня локтем, надевая перчатки.

Я в своей куртке казался рядом с ней, такой красивой и стройненькой, круглым и пузатым (ну, куртка была набита синтепоном под самое не хочу, зима была суровая). Но я поборол свою робость и стыдливость и даже предложил ей руку. Она осторожно взяла меня под локоть, и мы так вышли из Дома культуры.

Путь нам предстоял неблизкий, но трамвай мы единодушно отвергли, решив идти домой вдоль леса. Зимний лес, особенно хвойный – вещь чудесная. Природа сама с собой в гармонии: белое и зеленое отличное смотрится. Белое – символ зимы, а зеленое – символ лета. К тому же снег, висящий на ветках похож… нет, не на вату (что за больничное сравнение!), а на серебро. А серебро не опишет простыми словами…

Мы шли вдоль леса, и она рассказывала мне о своей жизни, а я о своей, и все было такое снежное и ласковое… А снег хрустел под ногами, а другой снег кружился в небесах, а третий снег медленно таял в моей груди…

3. Дома

Себастьян с наслаждением вдохнул воздух. «Это дом! – подумал он. – Нигде так вкусно не пахнет свежей травой, навозом и молоком! Я уже решил, что никогда не услышу этот запах. В последние лет десять я ощущал запах исключительно стали, крови и горелой плоти»…

Амелия, закутанная в плащ крестоносца, шла поодаль. Себастьян не оборачиваясь чувствовал ее взгляд в спину. Но что он мог ей предложить? Да, она – худая и востроносая – вполне могла сойти за мальчика. Но что потом? Обман когда-нибудь раскроется. Достаточно кому-то увидеть ее голой… Или обнаружить в туалете… Себастьян не мог так рисковать. Мало того, что ее ищут, потому что она колдунья, так еще и родная жена может неправильно понять.

Так и не решив, что делать с Амелией, Себастьян уже тронул плетень ближайшего дома. Он вздрогнул от ощущения этого шершавого дерева. «Боже милостивый! Да святится имя Твое!» – прошептал он…

По деревне суетились деловитые женщины, носились с деревянными мечами мальчишки, ошалевшие куры и гуси шарахались от их крика. Себастьяна нагнала повозка, запряженная двумя волами. В телеге сидела женщина. Она взглянула на Себастьяна, затем на унылую Амелию, хмыкнула, хлестнула волов и помчалась дальше. Крестоносец обернулся к девушке и произнес:

– Вот моя деревня. Все, теперь уходи. Ты обещала.

Амелия сделала движение, чтобы уйти, но внезапно схватила Себастьяна за руку.

– Что такое?

– Это они! – прошептала девушка и указала пальцем на двоих дюжих мужчин, которые топали по деревне, пристально осматриваясь и заглядывая поверх заборов. – Они меня найдут и убьют!

– Накинь плащ на голову, – приказал Себастьян. – И держись поближе.

Мужики прошли мимо, смерив взглядом крестоносца. Тот ответил им таким угрожающим взглядом, что они отшатнулись. Поглядев на закутанную фигуру, они ничего не ответили, только пошептались и двинулись дальше.

А Себастьян и Амелия пошли своей дорогой. У самого своего дома крестоносец сказал:

– Ладно. Идешь со мной. Скажу, что ты моя пленница из Святой земли.

Амелия раскрыла рот, но возражать не стала. А Себастьян, глубоко вдохнув воздух, отворил калитку и вошел во двор. Там никого не было. Себастьян начал подниматься по крыльцу и услышал женский голос, который заставил его сердце биться сильнее:

– Кто там? Кристиан, это ты?

– Это я, Луиза, твой муж!

– Боже мой!

Луиза – Себастьян сразу узнал ее, хотя и не видел пятнадцать лет – выскочила из дверей и бросилась на шею крестоносцу.

– Я знала, я знала, я знала, – заливаясь слезами и стискивая мужа в объятиях, зашептала она.

Себастьян неловко обнял ее за спину и закрыл глаза. Как долго он ждал этого момента, как сильно он желал быть с ней рядом! Когда он ушел в поход, Луизе было всего двенадцать лет, и она была совсем девчонка. Сейчас он сжимал в объятиях свою любимую, она была старше, она выглядела взрослой женщиной, но от этого она была еще прекрасней и желанней.

Он внес ее в дом, захлопнув дверь, совсем забыв об Амелии. Она постояла немного на пороге, послушала их радостные восклицания, а затем потихоньку пошла со двора…

Себастьян вспомнил о ней только самым вечером, когда уже было темно. Он даже вышел с лучиной поискать ее, думая, что она забралась на сеновал или схоронилась в конюшне. Но нигде ее не было. «Глупая девочка, – подумал Себастьян. – С утра найду ее, никуда не денется».

Он вернулся в спальню. Луиза сидела у зеркальца с лучиной и делала прическу.

– Ну не заходи пока! – игриво сказала она.

Себастьян вышел. Он вновь прошелся по дому, где каждая деталь напоминала ему о детстве. Конечно, за годы отсутствия многое изменилось, но старый кованый сундук как стоял у стены, так и стоял. И те же самые иконы укромно притулились в уголке. И тот же ковер, купленный в Персии дедом, красовался на стене. И те же стулья, выточенные Себастьяном вместе с отцом, стояли в столовой за обеденным столом.

– Себастьян! – позвала мужа Луиза.

Он вошел в комнату. Она стояла к нему лицом, с собранными волосами, абсолютно обнаженная, и улыбалась. Себастьян даже потерял дар речи.

– Я ждала тебя каждый день, – сказала Луиза, – я берегла себя ради тебя. Мы провели с тобой только одну ночь, так позволь мы сделать нашу с тобой вторую ночь незабываемой…

Луиза подошла к мужу, стянула с него холщовую рубашку и страстно поцеловала в губы. Он ответил на поцелуй и просто впился в нее… А потом он просто потерял контроль над собой…

…Проснувшись ночью, Себастьян привычно потянулся к поясу за флягой, так как хотел пить. Но вместо фляги его рука нащупала ладонь жены. Луиза мирно спала, уткнувшись ему в плечо.

«Вот я и дома, – подумал Себастьян со странным спокойствием. – Меня не разбудит крик: «В атаку!», меня не зарежет аравийский асассин, пока я сплю…»

Он высвободился из объятий Луизы и потихоньку ускользнул в столовую, натянув рубаху и шорты. Без доспеха чувствовал себя словно без одежды, без меча – как без рук. Что-то ударило в стекло – он дернул руку к поясу, хватая воздух вместо рукояти меча.

«Ты воин. И кроме войны ты ничего делать не умеешь, – подумал он. – Это, наверняка, ветка или ночная птица. Здесь нет войны. Здесь мир и здесь твой дом».

Себастьян достал из подпола глиняный кувшин с молоком и сел на стол, отхлебывая прямо из сосуда. Внезапно он поймал себя на мысли, что думает об Амелии. Об ее губах. Об ее поцелуе. «Боже всемогущий! Ты только что провел замечательную ночь с женой, с любимой женщиной, а думаешь не о ней!».

Себастьян допил молоко и вернулся в постель. Но даже засыпая в тепле и уюте, рядом со столь желаемой и обожаемой на расстоянии женщиной – законной женой, ждавшей его пятнадцать лет и дождавшейся, – он думал об Амелии…

4. Дома (часть 2)

Написание игр было моим хобби. Я любил создавать новые миры, и создание новых игр, в которых бы все было по-моему, являлось прекрасной возможностью продемонстрировать свой талант демиурга. Наверно, инстинкт создавать что-то новое есть в каждом человеке, но проявляется по-разному. Кто-то пишет картины, кто-то придумывает романы, кто-то сочиняет музыку, кто-то ваяет скульптуры… К сожалению, иных талантов, кроме как писать стихи и придумывать казуальные компьютерные игры, у меня не было, поэтому я использовал их на полную катушку.

Кстати, о создании миров… Мы все, наверно, хотим быть немного богами, повелевать судьбами вселенной… И каждое созданное нами произведение искусства – от рассказа до мелодии – является неким таким микрокосмом, обладающим собственной историей, философией, концепцией развития, героями, физическими законами и имеющим несколько реальных точек соприкосновений с нашей реальностью (ну, эти точки существуют чисто для того, чтобы мы могли соприкоснуться с этим микрокосмом и постичь его разумом либо чувством).

Может быть, создание чего-то нового – желание увековечить себя в истории, в мире? Человеческая жизнь так коротка. Что человек успевает за 54 года (по статистике, именно столько сейчас живут представители нашего вида)? Да ничего. Он только к 20 формируется как личность, к 30 что-то там начинает понимать в жизни, к 40 начинает понимать, что ничего не понимает, к 50 начинает понимать, что никто не понимает, что никто из живущих на Земле не понимает ничего в жизни, а после 60 и умирать пора… Где тут разогнаться? Торопишься все успеть, всего постичь… Жизнь – она-то, по ходу, дана один раз. Хорошо индусами и буддистам – у них сансара есть. Можно хоть сто жизней прожить – и нырк в нирвану. А что делать остальным, христианам там, мусульманам? У них душа-то человека бессмертна, и как человек умрет, так и лежит в земле (душа то есть, лежит, замурованная в человеке, как в ящике), ничего не видя и не слыша, до самого Страшного суда…

В общем, я сидел, писал программу и вспоминал… Вчера был чудесный вечер… Я проводил ее, всю заснеженную и белую (даже ресницы были белые, словно хрустальные, а кончики меха на ее воротнике настолько заиндевели, что казалось – тронь, и они сломаются, как хрупкие сосульки) до самого подъезда ее дома. Она показала мне свое окно (в ее комнате не горел свет), а затем помахала мне ладонью в белой от снега варежке. Мне вдруг захотелось обнять ее еще раз, я даже двинулся ей навстречу, чтобы это сделать, но что-то меня остановило, но и она, похоже, ничего не заметила или, по крайней мере, сделала вид, что не заметила, да и я даже был рад, что все так и получилось (то есть, не получилось).

В общем, я сидел, писал игру и мечтал. Даже не заметил, как допустил ошибку в коде, и все никак не понимал, почему проклятый компилятор привязался к 441-ому лайну с коронной фразой: «Syntax error».

Внезапно в дверь позвонили… Вот дурацкая фраза: ну как могут в дверь позвонить? В нее даже постучать не могут. А вот «по» очень даже могут: «по двери постучали», но почему-то так никто не говорит. Правильно говорить не «в дверь позвонили», а «нажали на кнопку звонка, и раздался, собственно, звонок», но так тоже никто не говорит. И еще говорят: «Позвони по телефону»… Ну как по телефону позвонить? Надо говорить: «Набери номер на телефоне» или «позвони по номеру». Это все равно, что «пообедай столом», а не «пообедай за столом»…

В общем, кто-то нажал на кнопку звонка, и раздался звуковой сигнал. Я нехотя встал с места и пошел открывать.

На пороге стояла она – улыбалась, и я улыбнулся.

– Привет. Можно к тебе?

– Проходи. Только у меня не прибрано.

Ненавижу прибираться. Какой в этом смысл, если на следующий день после уборки будет тот же бардак?

– Вот сюда.

Я помог ей снять пальто и шаль, она разулась, и я привел ее к компьютеру, плюхнулся на стул, а ей указал на кресло рядом. Она присела, собрав ног, и это выглядело очаровательно. У меня как раз перегорели лампочки на люстре (или полетел где-то там предохранитель), поэтому горела только настольная лампа, создавая мягкий неяркий свет, и все искажалось в этом свете, и создавался такой уют, и она такая красивая сидела в кресле, что все мое плохое настроение, вызванное дурацким компилятором с его «Ошибкой в синтаксисе», мгновенно улетучилось в трубу, подобно Санта-Клаусу, вспугнутому проснувшимся ребенком, или ведьме, обнаружившей, что она забралась через трубу в дом священника.

Много лет спустя я жалею, что не предложил ей чаю. Наверно, она замерзла. Она пришла ко мне в гости, чтобы взять у меня почитать мой сборник стихов, который я опубликовал недавно. (Кстати, я серьезно так и подумал, что она пришла исключительно за сборником.) Я почитал ей немного стихов (среди них были и колыбельные, написанные для моей будущей дочки – как они родились, это отдельная история; я сидел как-то в одиночестве посреди ночи на чердаке на родительской даче, и на душе было какое-то светлое, теплое чувство, и звезды были такие большие и волшебные, что мне казалось, я мог прочитать по ним свою судьбу, хотя никогда особо одаренным звездочетом себя не считал, но все же, но все же, – но все же я представил себя сидящим там, на чердаке, с маленьким пищащим кулечком на руках и поющем ему, кулечку этому, песенку, и мне вдруг как в голову вдарило – инсайт опять, похоже – и я сел и написал с десяток стихотворений, который потом озаглавил: «Колыбельные для дочери»). Кстати, всю эту историю, изложенную в предыдущем предложении, и моей посетительнице рассказал (не знаю, почему, может быть, потому что, когда она сидела рядом, меня охватило похожее чувство, подобное тому, когда я сидел на чердаке и нянчил воображаемую ляльку?).

Ее визит окончился через полчаса. Я вручил ей сборник и буквально вытолкал за дверь. Почему? Побоялся, что еще чуть-чуть, и я ее обниму, а потом поцелую…

 И эта боязнь меня остановила.

5. Больной друг

Наутро Себастьян велел седлать коня.

– Куда ты собрался? – спросила его Луиза.

– Надо проведать отца. И заглянуть по пути к управляющему.

– Твой отец живет в трех днях пути отсюда. Может быть, ты как-нибудь в другой раз к нему съездишь? Он тебя пятнадцать лет ждал, еще чуть-чуть подождет. А я, между прочим, по тебе соскучилась.

Себастьян задумался.

– Отец, в принципе, никогда меня особо не любил, – сказал он, наконец. – И, наверно, не особо и ждет. Знаешь, я отправлю к нему гонца, извещу, что я приехал, и попрошу у него исполнить его обещание.

Луиза, тяжело вздохнув, кивнула.

– Твое обещание стоило нам обоим пятнадцати лет жизни.

– Только так я мог получить свое баронство.

На крыльце раздался шум, и в дом ворвался Кристиан – старший брат Себастьяна – и с порога прокричал:

– Ты вернулся, братишка, и ничего мне не сказал!

Братья заключили друг друга в объятия.

– Когда ты вернулся? – спросил Кристиан. – И почему сразу не послал за мной?

– Я не знал, что ты в деревне…

– А где ж мне быть? Отец назначил меня новым управляющим…

Себастьян непонимающе посмотрел на брата.

– Почему тебя?

Кристиан пожал плечами.

– Прежний управляющий оказался редкостным мотом и транжирой. Его на охоте загрызли собаки – говорят, он был такой жирный, что они приняли его за кабана. Вот отец и поставил пока меня – до твоего возвращения. Знаешь, за весь прошлый месяц он мне все уши прожужжал, что ты вот-вот на днях вернешься. Он велел тебе сразу же прибыть. Он очень по тебе соскучился.

Себастьян посмотрел на Луизу.

– Вот видишь, я должен ехать. Мне нужно увидеть отца и получить его благословение.

Луиза поджала губы, демонстративно приподняла юбки и вернулась в дом.

– Что это с ней? – спросил Кристиан.

– Ревнует.

– К отцу?

– Да. К тому, что я должен скоро уехать. Но это не важно! О, Крис, как же я рад тебя видеть!

– Сегодня воскресенье, брат. Мы с тобой еще можем успеть на утреннюю мессу. Давай, седлай коня, поспешим…

…В церкви было много народу. Себастьян увидел многих старых знакомых, с огорчением узнал о смерти некоторых других, познакомился с детьми и племянниками всех остальных. Пастор, отец Доминик, все никак не выходил к деревенским, и толпа уже беспокоилась. Хор уже давно приготовился, и кое-где кто-то что-то пел из партитуры, репетируя.

Наконец, пастор появился за кафедрой, но не начал канон, как обычно. Он поднял руки, призывая всех в церкви успокоиться. «Неужели начнет с проповеди?» – удивился Себастьян.

Но пастор провозгласил:

– Братья и сестры во Христе! С прискорбием сообщаю вам, что сегодня наша с вами родная земля была осквернена…

Толпа зашепталась.

– Что он несет? – спросил Кристиан, вышел к алтарю и прокричал: – Святой отец, что происходит?

– Спокойствие, Кристиан, сын мой, – промолвил отец Доминик. – Увы, происходит беда! Сатана со своими кознями пришел за нашими душами! Сегодня мы схватили ведьму – девушку, которая вступила в связь с дьяволом и обрекла на смерть сотни невинных людей!

Двери церкви распахнулись и толпа расступилась. Двое дюжих парней ввели упирающуюся девушку, лицо которой было скрыто холщовым мешком, и швырнули на пол ее перед кафедрой пастора. Она упала на колени. Себастьян со сжавшимся сердцем внезапно понял – Амелия! Ее нашли!

Священник приказал сорвать колпак с девушки. Это действительно казалась Амелия. Ее лицо было испачкано грязью и покрыто кровоподтеками. Себастьян сжал кулаки и шагнул было к ней, но Кристиан быстро схватил его за предплечье.

– Это обычная ведьма, – прошептал он. – Здесь таких много.

Себастьян его не слышал. И слова отца Доминика пробивались до его слуха едва-едва, как будто звучали в доброй миле отсюда. Он видел только ошалевшие глаза Амелии, которая вертела головой во все стороны, никого не узнавая и, похоже, ничего толком не видя.

– Амелия, – прошептал Себастьян Кристиану. – Ее зовут Амелия.

– И что?

– Я… – Себастьян умолк. Что он мог сказать? «Я влюбился в нее и не хочу, чтобы она умирала?».

– Ты ее знаешь?

– Да. Она совсем не ведьма. Мы встретились, когда я возвращался сюда. Она простая девушка.

– Даже если и так… Ни ты, ни я – никто не может пойти против святой Инквизиции. Сейчас время такое. Охота на ведьм. – Кристиан еще раз тронул предплечье брата. – Ей не поможешь.

– …К сожалению, братья и сестры, – продолжал говорить пастор, – я не могу выносить приговор, хотя хотелось бы. Но у нас есть булла – приказ Священного престола. И хотя мне хотелось бы очистить в огне душу этой заблудшей девушки, я не могу этого сделать!..

– Почему? – спросил Себастьян.

– Приговор должен утвердить епископ, – шепнул Кристиан.

– Кристиан, сын мой, подойди ко мне! – приказал отец Доминик. – Вот – управляющий нашей деревней и наследник нашего барона! Ему – только ему и никому другому! – я могу поручить это душеспасительное для всех дело – отвести сию заблудшую душу к пастырю нашему – епископу отцу Бенедикту, дабы он огнем очистил ее от скверны. Кристиан, сын мой, вели седлать коня, я пошлю записку отцу Бенедикту вместе с тобой. А эту грешницу – связать и приковать к телеге. Кристиан, отправляйся немедленно.

– Да, отче! – поклонился Кристиан.

Отец Доминик скрылся с кафедры. Амелию вновь связали и вывели из церкви. Кристиан и Себастьян последовали за ними. Толпа хранила молчание…

– …Кристиан, поручи мне отвести Амелию к отцу Бенедикту. Мне по пути в замок отца…

– Ага, по пути… Крюк сделаешь, что в два дня не обернешься. И знаю я тебя: не довезешь, ох, не довезешь… Я вижу, как горят твои глаза… Ты такой же был, когда в крестоносцы ушел – ни молодая жена, ни мои уговоры, ни увещевания матери тебя не остановили…

Себастьян промолчал… Он бы мог рассказать Кристиану, что отец его буквально ненавидел, грозил лишить наследства, нанять разбойников, чтобы погубили его – а все из-за Луизы. Не мог барон простить своему первенцу, что тот выбрал простолюдинку. Пусть она была первой красавицей на деревне, пусть души не чаяла в будущем муже. Себастьян мог бы привести тысячи причин, почему он должен был жениться именно на ней, но отец оставался непреклонен. Он сказал: «Будешь жить с этой женщиной – лишу тебя земли и титула». Себастьян со злости заявил ему, что уйдет в крестоносцы и своей доблестью заслужит собственный титул и составит собственный герб. Отец рассмеялся. К вечеру Себастьян прибыл в вербовочный пункт, и уже через десять дней отплывал на «Львином сердце» в Святую землю навстречу пескам и сарацинам…

– В общем, оставайся в поместье, – сказал Кристиан. – Я отвезу эту ведьму в город и вернусь за тобой. Вместе поскачем к отцу.

Себастьян хотел возразить, но кто-то его схватил за штанину. Он дернул руку к мечу, но на поясе – пусто. Миг паники – и осознание, что позади – не враг, а ребенок.

– Господин! – Это был черноволосый и запыленный мальчуган. – Вас там ищет этот рыцарь! – Он показал назад и крикнул: – Эй! Он тут! – И сорвался по своим делам.

Перед Себастьяном опустился на колени незнакомый рыцарь.

– Командир Себастьян, я к вам от вашего друга, Ричарда…

– Ричарда! Как поживает мой друг! Он жив-здоров? Вижу, он добрался до своего замка и послал вас?

– Увы, господин! Сир Ричард умирает.

– Как? Почему? Что с ним случилось? Да встаньте, наконец!

Рыцарь поднялся с колен и произнес, взглянув в глаза Себастьяну:

– Старая рана, командир Себастьян. Она открылась в пути. Когда он прибыл в замок, она уже вся загноилась. Яд пропитал его тело. Лекарь сказал, что жить ему осталось дней пять-шесть. Он велел немедленно разыскать вас. Он ждет вас, командир Себастьян. Он сказал, что вы – кровные братья…

Кристиан с удивлением посмотрел на Себастьяна. Тот произнес очень медленно:

– Мы попали в плен. Три месяца нас держали без еды и воды. И только вера помогла нам выжить… Когда мы спаслись, мы поклялись на крови, что станем братьями. И я не могу оставить его в последний час. Я должен проводить Ричарда в последний путь… Вели седлать коня, Крис, я отправляюсь сейчас же!

– А как же Амелия? – воскликнул Кристиан.

– Амелия? – Себастьяна накрыло волной отчаянья: в самом деле, а как же Амелия?

– Я возьму ее с собой, – вдруг решил он. – Замок Ричарда недалеко от епископства. Я навещу моего брата, а потом отвезу Амелию отцу Бенедикту…

Себастьян достиг замка Ричарда на исходе того же дня. По черным полотнищам на стенах крепости и приспущенным флагам на шпилях башен он догадался, что опоздал.

Бросив лошадь с телегой посреди двора, Себастьян бросился в залу, расталкивая слуг и гостей. Его шпоры грохотали по каменному полу…

Ричард был еще жив. Он тяжело дышал, лоб дымился от испарины, лицо впало, а густая черная борода была запачкана слюной и кровью, несмотря на усилия служанки, которая постоянно вычищала курчавые завитки.

– Брат мой, Ричард! – Себастьян опустился на колени перед ложем. – Как ты?

– Ты ли это, Себастьян? – Ричард открыл мутноватые глаза. – Все как в тумане, и дышать тяжело…

– Я, я это, брат Ричард!

– Дай руку… Где рука? А, вот она! Узнаю твою крепкую ладонь… Узнаю… – Ричард закашлялся. – Меч сарацина меня не взял, солнце меня не спалило, а проклятая простуда убивает…

– Простуда?

– Да, лекарь мой так сказал. Мол, из-за простуды моя рана открылась.

Ричард приказал откинуть край покрывала на своем туловище. Посредине живота чернела гнойная рана. Служанка, стоявшая рядом, закрыла нос от вони.

– Вот так, мой брат, – проговорил Ричард. – Меч сарацина меня не взял, солнце не спалило, Аллах не погубил, верблюд не заплевал… – Ричард захохотал, и гной из раны стал сочиться сильнее.

– Молчи! Не разговаривай…

Ричард прекратил смех и скривился от боли.

– Знаешь, какая это пакость… Даже с женой ночь не успел провести. Как увидела, что с моим животом, так сразу крик подняла…

– И правильно сделала…

– Только уж поздно. Себастьян, брат мой, обещай мне одну вещь…

– Ты умирать собрался, Ричард? Не время еще, не время… Я тебе помогу…

– Как? Рану мою залижешь, как собака?

– Нет. Я лекаря своего привез. Знахарку, точнее. Вдруг она поможет тебе?

– Чем? Припарками? Заклинаниями? Не смеши мой шлем!

Но Себастьян уже велел послать за Амелией, отдав слугам ключ от кандалов девушки. Через миг она уже была рядом. Увидев рану Ричарда, она вскрикнула и чуть не потеряла сознание.

– Хорош лекарь! В обморок хлопается, чуть что увидит! – расхохотался Ричард и прибавил серьезно: – Дай мне умереть спокойно, хоть в это время не мучай меня своими врачевателями!

– Помолчи! – прикрикнул Себастьян. – Дай Амелии осмотреть рану. Умирать он собрался.

– Ну, пусть смотрит. Любуется… Может, разглядит чего…

Амелия с видимым отвращением начала осмотр раны Ричарда. Но чем больше она смотрела, тем более светлым становилось ее лицо. Она велела позвать лекаря. Когда он прибыл, забрала у него лекарские приборы и осмотрела Ричарда с их помощью.

– Так, рану нужно промыть, – сказала, наконец, Амелия. – Мне нужна горячая вода, очень много горячей воды. Еще нужны чистые тряпки и чистое белье. Потом рану нужно прижечь. Раскалите меч! Чем вы его лечили? Кровопусканием? Так я и думала. Напротив, ему нужно больше крови. Своя уже не лечит! Я буду передавать ему свою…

– Зачем твою? – сказал Себастьян. – Пусть возьмет мою. Мы же с ним братья.

Амелия только кивнула. Ей принесли воду и тряпки. Она смочила лоскут ткани и предупредила Ричарда:

– Будет очень больно. Рана воспалена.

– Не смешите мой шлем! Боли я боюсь меньше всего, – сказал Ричард. – А вот прекрасных девушек, что не бояться ран и разбираются в них больше, чем лекари самого короля, – вот тех, я думаю, опасаться стоит!

После омовения и перевязки Ричард, обессиленный, уснул. А Себастьян вместе с Амелией вышли во двор. Девушка устало привалилась к стене крепости. Себастьян велел слугам приготовить комнаты.

– Каковы шансы Ричарда? – спросил он Амелию, когда слуги удалились.

– Не знаю. Когда он очнется, буду переливать ему твою кровь. Я видела у лекаря трубочку. Думаю, я справлюсь. А там посмотрим.

– Откуда ты всему этому научилась?

– Я же говорила, что я знахарка. Если честно, сама не знаю, откуда у меня это. Я просто чувствую боль человека. Стоит мне закрыть глаза, как я вижу всего его, со всеми косточками и жилками. Это как озарение. И я понимаю, как его лечить. Мои руки становятся словно не мои, словно ими кто-то управляет…

– Поэтому-то тебя и считают ведьмой?

Амелия кивнула. Потом спросила жалобно:

– Ты ведь так не считаешь?

– Конечно же, нет.

– И что ты будешь делать дальше?.. Со мной?

– Не знаю. – Себастьян посмотрел в глаза Амелии. – Честно: совсем не знаю. Я пока над этим не думал. Знаешь, мысль забрать тебя сюда у меня возникла как вспышка. Я даже не сразу понял, что сказал…

Они помолчали.

– Я хочу есть, – сказала Амелия.

– Я тоже. Пойдем, поищем, где здесь кухня…

6. Больной друг (часть 2)

Поэтесса одна прислала мне сообщение на телефон, в котором сообщила, что друг наш один общий попал в больницу, поскольку сломал ногу. Надо сказать, что ногу, по большому счету, он сломал еще в юности, когда работал на комсомольской стройке, и с тех пор он хромает и считается инвалидом (себя же он инвалидом не считает, да и я тоже не записал его в этот социальный слой). Работал он часовых дел мастером, то есть, починял ходики с «Ролликсами». Возможно, это очень символично, что поэт работает с часами, то есть, со временем, а возможно, не очень. Ибо, например, мой другой знакомый поэт совсем отказался от ношения часов, поскольку считал вслед за Грибоедовым, что «счастливые часов не наблюдают», к тому же этого моего приятеля тиканье часов раздражало, и у него отсутствовали не только наручные часы, но вообще все часы (и настенные, и напольные, и «натумбочные» дома) и он прекрасно обходился двумя: на телефоне и на компьютере, к тому же компьютерные он синхронизировал с сервером, и они шли всегда в соответствии с Гринвичем. Кстати, я тоже отказался от часов. Зачем держать время на привязи, если его можно отпустить в пространство, и, вернувшись, оно принесет гораздо больше пользы, нежели если будет в подчинении и под контролем?

Моя вчерашняя гостья тоже получила сообщение. Она позвонила мне и сказала, что не видела нашего заболевшего уже сто лет. Я, конечно, не поверил, что ей сто лет, поскольку выглядела она значительно моложе, но такова фигура речи, а против фигуры речи, как известно, не попрешь. Мы договорились вечером же отправиться в больницу, где нашел свое временное пристанище поэт-часовщик (или поэт-часовой, кому как больше нравится).

В больнице мы столкнулись со множеством преград, которые могли бы отпугнуть менее крепких духом и умом людей, чем мы. Во-первых, в больнице объявили карантин (грипп) и всех впускали в палаты по одному и исключительно к одному больному. Чтобы это сделать, руководство больницы посадило на первом этаже рядом с раздевалкой женщину в голубом халате, которая записывала идущих в палаты в толстую книгу, выдавала (за деньги) бахилы (5 рублей) и маски (7 рублей), а также талончики, на которых старательно записывала фамилию визитера, номер палаты и фамилию больного, а также время выдачи данного документа.

По мысли администрации, это должно было послужить барьером на пути к заветной цели – посещения больного – паломникам в белых намордниках и синих пакетах на ногах. Но, к сожалению, администрация не взяла в расчет менталитет паломничавшего контингента. Многие записывались абы к кому, лишь бы получить допуск в больничное отделение. И так, уже группами по два-три человека, они заходили в палату к тому, к кому пришли.

(Кстати, впоследствии администрация, узнав о таком способе проникновения в больницу, придумала еще одну преграду: вахтеры заставляли прибывших вместе вешать вещи на один крючок в раздевалке и предъявлять жетон с «раздевалочным» номером женщине, выдававшей талончики-пропуска – впрочем, и к этому посетители быстро приспособились; мы, например, посещавшие нашего друга постоянно и большой компанией, заходили по одному…).

Во-вторых, травматология располагалась на шестом этаже (видимо, чтобы больные не убежали), и лифт, конечно, не работал. Пришлось идти пешком. А лестница там была крутая и с таким количеством ступенек, что любой ацтек, взбирающийся по своей Мачу-Пикчу, обзавидовался бы.

Ну, и в-третьих, около раздевалки рядом с тетенькой, выдающей талоны, на стене висели списки больных, кто к какой палате относится. Так вот, списки внизу и реальное местоположение больных – как верно вы угадали, Нострадамус нервно курит в сторонке! – не совпадали.

Но мы все же нашли нашего друга, лежащего на койке посреди палаты (именно посреди! – по углам были раскиданы остальные кровати, а его кровать находилась точно в центре помещения, очевидно, для того, чтобы нисходящие и восходящие потоки энергии, струящиеся, как известно, исключительно вдоль диагональных отрезков, смыкались точно в месте расположения пупка больного и напитывали его жизненной силой, ибо больной был неподвижен, а диагонали, естественно, еще более неподвижны, даже, можно сказать, вечны, и этой вечности может позавидовать любой Будда).

Он лежал в живописной позе, напомнившей мне знаменитую сцену из мультика «Ну, погоди!», где в финале серии про стройку Волк лежит в больнице на кровати с поднятой загипсованной ногой, а к нему приходит Заяц с букетом каких-то цветов и смотрит, озадаченный, на гирьку, которая висит прямо над головой несчастного антагониста, и решает воистину гамлетовскую дилемму: «Тронуть или не тронуть?». В общем, у нашего друга тоже была гиря. Только она висела не над головой, поскольку, как известно из того же мультика, это небезопасно для жизни пациента, ибо в итоге гирька Волка все-таки тюкнула по макушке, а врачи-то люди далеко не глупые и, я уверен, мультик этот смотрели, поэтому гирю прикрепили над другой ногой. Конечно, физику я в школе изучал и понимал, что для нормального сращения костей ноги ей (кости) требуется три вещи: покой, гипс и противовес, но эта гирька меня таки зачаровала.

Вообще, когда лежишь в больнице, делаешь странные вещи. Например, спишь с включенным светом; снимаешь штаны, стоя задом к малознакомым девушкам; кушаешь манную кашу с комочками и просишь добавки; подписываешь пакет с едой, которую ставишь в холодильник, своей фамилией и угрозами, что ты сделаешь с тем, кто еду возьмет без твоего спроса, а ты об этом узнаешь; читаешь прошлогодние газеты в туалете и предаешься ностальгии по делам «давно ушедших дней»; разговариваешь с людьми, с которыми ни при каких других обстоятельствах ни за что не стал бы разговаривать; играешь в карты «на интерес», «на кукареку» или на манную кашу с комочками, а вовсе не на деньги или фамильные драгоценности; готов заложить душу и все остальные свои будущие реинкарнации за магнитофон или, на худой конец, плеер с наушниками; проникаешься творческим даром какого-нибудь А. Донцовского, написавшего какою-нибудь «Кровавую жатву» – единственную книгу, имеющуюся в наличии в больничном отделении… И все это – если ты лежишь в больнице. То есть, «лежишь» – это фигурально. То есть, это – находишься. А если лежишь буквально, тут круг странностей, с одной стороны, сужается, но эти странности переходят все границы. Например, если в палате кто-то тренькает на гитаре и поет (даже не поет, а так, повизгивает) и при этом находится позади тебя, считаешь его попеременно то Розенбаумом, то (черт возьми!) Куртом Кобейном, в зависимости от языковой принадлежности исполняемого репертуара. Или резко учишься играть в шахматы с человеком-невидимкой, не глядя на доску, и при этом выигрывать. То вдруг замечаешь, что в рисунке потрескавшейся краски на потолке заложен тайный смысл, да и не рисунок это вовсе, а фреска самого да Винчи, и пресловутый код да Винчи – вот он, и пошел лесом этот Браун, все напутал! Лежишь и часами в код вникаешь. А потом вдруг понимаешь, что отыскал не код великого художника, а расшифровал культурный код эпохи! Ну, или нашел вход в матрицу.

А наш друг с моей подачи внезапно заинтересовался древнегреческой мифологией. Дело в том, что я закончил венок сонетов, посвященный придуманному мной второму сошествию Орфея в ад (надо заметить, оно было несколько удачнее первого). Это была аллегория на тему всепобеждающей любви, да никто этого не понял. Все решили, что я миф пересказал. Но не будешь же каждому встречному-поперечному объяснять, что Орфей – увы! – второй раз в ад не в качестве живого вошел, а в качестве духа, поскольку его физическое тело избавили от головы ревнивицы-весталки – он так любил свою погибшую Эвридику, что ни на какую другую женщину больше не смотрел! А еще говорят, что до Ромео с Джульеттой настоящей любви не было!

В общем, я начал рассказывать своему другу свою интерпретацию мифов, а он заинтересовано слушал, улыбался и был доволен. Потом он спросил мою спутницу, куда она заныкала видеосюжет, который про него сняла, а потом выяснилось, что не она снимала, а какая-то другая девушка с телевидения, и он просто все перепутал, да и было это дело не то два, не то три года назад, и сюжет этот по телевизору так и не показали, а жаль, потому что мой друг старался работать на камеру, чтобы выглядеть на экране более презентабельно и через это повысить культурный уровень в городе, разбудив в зрителях дотоле дремавшее в них эстетическое чувство любви к поэтическому слову, способному, как известно, не только «жечь глаголом», но и делать массу других не менее занимательных дел…

Покинув больницу, мы с моей спутницей направились домой. Разговаривая, мы пришли к выводу, что хорошо сходили – развеяли грусть-тоску нашего друга, вторично сломавшего ногу, – да и нам самим было друг с другом хорошо. Я опять проводил ее до дома и у подъезда пригласил на квартирник. «Там будут отличные группы, почти все музыканты – мои друзья. Да и вообще, ощущения от живого исполнения здесь, рядом с тобой, всем не сравнимо с концертным, когда исполнитель работает на зрителя… В неформальной компании он может быть самим собой, обрести подлинную свободу через свою игру и свой ритм, не думая о том, что кажется смешным, не думая о том, попадает ли он в такт и в ноты, перепутал или не перепутал текст…». В общем, я старался ее замотивировать. А мне просто хотелось ее еще один разок увидеть. «Хорошо, я приду!» – улыбнулась она.

7. Музыка

К вечеру следующего дня Ричарду стало значительно лучше. Он даже попытался вставать. На ногах простоять ему долго не удалось, но он был безумно доволен.

Наутро он издал указ о проведении праздника в честь своего возвращения и пригласил на него множество гостей, среди которых были и бароны, и графы, и даже герцог Сент-Симейский. Как выяснилось, отец Ричарда при смерти завещал тому свой замок и баронский титул, но один из дальних родственников оспорил право Ричарда. Теперь Ричард был намерен, во-первых, наказать наглеца, во-вторых, получить-таки вожделенный титул. Поэтому он и пригласил такое количество знатных людей на пир.

Вечером прибыли первые гости и музыканты. Ричард любил музыку. Себастьяну были памятны вечера, когда уставшие от боев и переходов крестоносцы собирались в круг около костра и слушали грустную мандолину Ричарда. Порой друзья уговаривали музыканта и спеть. Ричард долго отговаривался, но потом его хриплый голос разлетался далеко по Аравийской пустыне, повествуя о родном доме, любимых людях, зеленых полях, лесах и голубых озерах…

Себастьян долго думал, что ему делать с Амелией. В замок Ричарда должен был прибыть и его отец, так что Себастьяну не было никакого смысла ехать к нему. Но отцу наверняка уже доложили о колдунье. Надо было что-то придумать, поскольку отдавать инквизиции Амелию Себастьян был не намерен.

Целый день он проходил по замку, сторонясь предпраздничной суеты, и размышлял, но так ничего не придумал. Он предложил Амелии бежать, но та воспротивилась:

– Я не виновна. Если я бегу, это будет выглядеть, будто я боюсь суда, и меня совершенно точно признают колдуньей.

– Но тогда ты попадешь в лапы отца Бенедикта. Я уверен, что он прибудет сюда вместе с моим отцом. В прошлом они были большие друзья. Я уверен, это так и осталось.

– Нет, я никуда не уйду. В конце концов, Ричарду снова может понадобиться моя помощь, а этот недоучка-лекарь ничего, кроме кровопускания, делать не умеет. А я уверена, что кровопускание никому не может помочь. Оно только убивает человека.

Себастьян сел на кровать и обхватил голову руками.

– Что мне с тобой делать, Амелия? Я не могу допустить, чтобы тебя сожгли на костре по приказу святой церкви как какую-то ведьму! Ведь ты не ведьма!

Амелия села рядом, и глаза рыцаря и девушки оказались очень близко. Внезапно Себастьян оказался в заснеженном лесу. Амелия шла рядом с ним под руку, а он говорил ей: «… все музыканты – мои друзья. Да и вообще, ощущения от живого исполнения здесь, рядом с тобой, всем не сравнимо с концертным, когда исполнитель работает на зрителя…», а Амелия смеется, и на ней очень странная одежда – длинная, зеленая, похожая на камзол, а на голове – меховой убор, какой он никогда ни у кого не видал, разве что у германцев… И лес был какой-то странный: листья – длинные, узкие, покрытые инеем и блестят, как будто серебряные… И столько снега… Себастьян прервался на полуслове, обозревая в изумлении снег… Его было столько, сколько нет и песка в Аравии…

Потом Себастьян обнаружил, что он целует Амелию, а та страстно отвечает его губам… Руки Себастьяна ласкали девушку, избавляя ее от одежды…

– Погоди, не надо! – сказала Амелия, когда Себастьян повалил ее на кровать.

Рыцарь остановился.

– Хорошо, – ответил он и лег рядом.

Амелия накинула рубашку обратно на плечи и застегнула пуговицы.

– Прости. Не надо было тебя останавливать. Просто я не готова.

– Я все понимаю. – Себастьян улыбнулся. – Я знаю, что с тобой делать. Мы организуем побег.

– Какой побег?

– Обычный. Ты сбежишь во время пира. А я тебя потом найду…

– А… как же твоя семья? Как же Луиза? Отец? Ты так хотел стать бароном…

– К чертям все это! Пятнадцать лет я проливал кровь в других странах и так мечтал увидеть и обнять Луизу… И вот я ее увидел и обнял… И знаешь: я ничего не почувствовал. Просто ничего. Ни волнения, ни страсти, ни любви… Это было простое равнодушие… И я корил себя за то, что я так жесток к моей маленькой жене… Но она – уже не та, к которой я стремился. В моих мечтах она была другой… И теперь я понимаю, что ты – это та, о ком я грезил… Не смотри на меня так… Я знаю, мои слова – бред несвязный, но это правда, правда! Именно ты обладаешь теми чертами, которые я придумал Луизе. Ты – моя истинная цель, ты – мое истинное желание, ты – моя истинная любовь…

Себастьян еще раз поцеловал Амелию. Она, не отрывая губ, перевернула его на спину.

– Что ты делаешь?

Амелия выпрямилась и принялась расстегивать свою рубашку.

– Я же сказала: не надо было меня останавливать…

Выйдя от Амелии, Себастьян увидел с балкона, как на кухню несут окровавленную тушу кабана. «Пир будет серьезный», – подумал рыцарь и улыбнулся при мысли о еде. В животе урчало. Он направился вниз, в кладовые. В коридоре его ухо уловило красивую печальную мелодию. Инструмент Себастьяну был незнаком. Он направился в сторону звука. Пройдя поворот, он увидел музыканта, сидящего в темном углу. Перед ним теплилась лампада и лежал пергамент. Время от времени, наиграв мотив, музыкант прерывался и делал какие-то пометки грифельным стержнем на этом самом пергаменте.

Себастьян спросил:

– Как тебя зовут, бард?

Музыкант поднял голову и, увидев незнакомца, растянул губы в улыбке.

– Какая разница? Все равно время не сохранит моего имени.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что я служу не себе. Я служу искусству. Музыке. Скажи, разве сохраняет история имена воинов, выигравших битву, в то время, как она упорно хранит имена королей, этими битвами руководивших?

– Хочешь сказать, что ты воин?

– Я так не говорил. Это ты сказал.

Себастьян задумался. Музыкант снова наиграл мотив и сделал очередную пометку в пергаменте.

– Что ты пишешь?

– О! Это серьезный вопрос! Я пишу музыку.

– Как это? Разве музыку можно записать?

– Да. Вот, садись рядом, я тебе покажу.

Себастьян сел на холодный пол рядом с бардом, и тот принялся объяснять, тыкая пальцем в замусоленный пергамент. Свой диковинный струнный инструмент, похожий и на грушу, и на скрипку одновременно, он поставил рядом.

– Понимаешь, – говорил бард, – я вижу музыку… Это началось еще в детстве… Я услышал, как мой отец играет на свирели… Я словно перенесся в другой мир. Я увидел, как мелодия переливается, словно каскад водопада, но не только вниз – еще и вверх. Я увидел, что одни звуки располагают выше (и мелодия звучит пронзительнее и тоньше), другие – словно воды водопада, устремляются вниз и рокочут, и мелодия звучит глубже и грубее, и громче… Иногда музыка возникает у меня в голове, и я вижу ее, словно ленту, которая извивается подобно флагу на ветру. Тогда я придумал так: я начертил несколько линий, которые символизируют тональности. Теперь я придумываю мелодию и отмечаю вот этими закорючками выше или ниже должна она располагаться. При этом я учитываю, что некоторые звуки бывают очень долгими, другие – короткими. Я их тоже отмечаю разными значками…

– Это поразительно! Ты придумал целый алфавит!

– Нет! Больше – я придумал целый язык. Язык музыки.

Бард взял в руки инструмент и принялся играть. Себастьян следил, как тот ловко перебирает струны правой рукой, а левой зажимает их на длинной палке, как Ричард зажимал струны на мандолине, чтобы они звучали по-разному. Но мандолина была маленькой. А такую громадную штуку Себастьян видел впервые. Да и струн на ней было побольше.

Бард запел. Он пел тихо, но низко. Его бархатный голос произносил незнакомые слова, странно звучавшие во тьме замка. Казалось, песня, срываясь с губ музыканта, повисала в воздухе и жила в нем самостоятельной жизнью.

– О чем была эта песня? – спросил Себастьян, когда бард закончил.

– О любви. Как и любая другая песня.

– О какой любви?

– О вечной. О вечной любви, за которую можно бросить все на свете… Ты когда-нибудь любил?

Себастьян не ответил.

– И я любил. Но я ее потерял. Моей Антуанетты больше нет! Она погибла от укуса змеи… О! я так хотел ее вернуть! Я готов был в ад спуститься и ее привести к свету, подобно Орфею, и я бы… О! я бы не оборачивался, если бы, если бы… Если бы у меня был такой шанс! Жаль, что у Орфея все вышло совсем не хорошо. Он потерял и любимую, и сам погиб… А я хочу написать другую историю, в которой Орфей повторно спустился бы в ад и спас бы Эвридику из лап Аида и Персефоны. И это была бы подлинно героическая история всепобеждающей любви! Более того! Будучи в Италии, я постиг совершенную форму стихосложения! Данте и Петрарка были ею покорены! Имя такому стиху – сонет… Это безумно красивые стихи, в которых есть все: и любовь, и ненависть, и радость, и боль, и счастье, и слезы… Он похож на волшебный сосуд, который можно наполнить каким угодно содержанием. Потрясающе красивая форма! Я слышал даже о такой необычной форме, как поэма из сонетов. И называется она необычно: венок сонетов. Можно из слов плести венки, а можно из сонетов! Вот послушай!

И бард спел другую короткую песню, грустную и радостную одновременно, на том же не знакомом Себастьяну языке.

– Какой это язык?

– Латынь. Язык великих поэтов и великих грешников! Ты заметил, что эта песня началась с тех же слов, с которых закончилась предыдущая? Каждая последняя строка песни становится первой строкой новой, а из всех первых строк можно сложить еще одну, самую главную и самую красивую песню.

– Но это же фантастически сложно.

– Увы! Но труды стоят награды.

– Какой?

– Новой песни.

Они помолчали.

– Новая песня – твоя награда? – спросил Себастьян.

Певец кивнул.

– Только жаль, что кроме тебя и меня никто эту песню не услышит.

– Почему?

– Я не грамотен. Я не умею читать и писать. Я умею только придумывать стихи на латинском языке и рисовать музыку на линиях. Я даже не способен перевести свои песни на наш язык, чтобы меня понял и ты, и другие…

– А что тебе мешает научиться?

– А ты умеешь писать? – живо спросил бард.

– Нет.

– А тебе что мешало учиться?

– Я крестоносец, – ответил Себастьян. – Моя жизнь – бой.

– А моя жизнь – песня.

Музыкант вздохнул.

– Может быть, когда-нибудь кто-нибудь и напишет эту красивую поэму о жизни и любви, о втором сошествии Орфея в ад и спасении им своей возлюбленной… Но не я и не ты…

Со двора донесся звон колокола.

– Утро, – произнес бард. – Мне пора. Нужно готовиться к пиру…

8. Музыка (Часть 2)

Среди всех песен о музыке есть хорошие песни и есть плохие. А есть те, которые лично меня просто раздражают. Например, та песня про музыку, бесконечную, вечную, мудрую, служащую причиной вращения Земли, которую создает какой-то тип, играющий на дудочке, или песня одной странной девушки, которую эта самая пресловутая музыка с кем-то так прочно связала, что она на все разговоры на свете отвечает: их никогда не разлучат, зачем-то прибавляя нет.

Все это песни старые, а новые я слушать не решаюсь. Вообще, я чаще всего думаю, что старые песни нравятся людям старших поколений не вследствие их высокой художественности (смысла там зачастую не больше, чем в современной поп-музыке), а вследствие ностальгии, которую они вызывают. Песни важны не сами по себе, а как символ, ключ к культурному коду эпохи. А на ключи не пеняют, будь они даже зеленые от времени и ржавые, если они исправно выполняют свое дело: открывают двери.

Может быть, и наше поколение в старости будет слушать современные нам песни, говоря, что это самые лучшие песни в мире, и будет морщить нос на песни, которые будут слушать наши дети, – кто знает? Но, скорее всего, так и будет. И наши песни утратят тот культурный смысл, который в них есть сейчас, а новый не наберут (ибо песня – статична, как и любое произведение искусства), и поэтому наши дети (а тем паче – внуки) не будут нас понимать, будут говорить, что наша музыка устарела и сейчас слушают совсем другое. А мы будем ходить на дискотеки вроде нынешней «Дискотеки 80-х» и вздыхать: «А в наше время и музыка была лучше, и трава зеленее, и небо чище, и нравственность выше…».

Помню, как в детстве я впервые услышал песню группы «Би-2» «Молитва». Меня поразили ее слова. Было в ней что-то такое неземное, такая простая и от этого гениальная мысль. «Я не один, но без тебя я просто никто», – пел проникновенный голос Левы. Что-то было в этих словах от Шекспира, от Пушкина или от Высоцкого… Я не мог объяснить на тот момент, что именно. И лишь повзрослев, понял смысл простой строки. Я был со многими женщинам, которые меня любили. Но я их не любил – вот в чем была загвоздка. А без взаимности любовь не получается. И поэтому, будучи не один, а с кем-то, я оставался чужим самому себе. Я был не собой. Мне надо было притворяться, улыбаться, говорить красивые слова, делать правильные поступки. Но это был не я. Это был просто никто…

Думаю, что музыка оказывает на человека не менее воспитывающее действие, чем литература или живопись. Тем более, что год от года ее становится больше. Она становится доступнее. В позапрошлом веке музыку могли слушать только на концертах, в театре или богатых домах, простые люди исполняли песни и мелодии на праздниках, во время труда, например, на сенокосе, вечером, в кругу друзей или семьи, на отдыхе. А с развитием техники музыка загремела в магнитофонах, радио, плеерах… Теперь не обязательно было самому петь. Можно просто ехать в наушниках в автобусе или метро и слушать музыку. А если попробуешь сам запеть – посмотрят словно на идиота (как минимум).

Если бы мне выпало составлять образовательную программу, я бы выделил музыку из разряда третьестепенных предметов в первостепенный. И на уроках дети постигали бы прекрасное – и не только классическую музыку, но и отличную современную, хотя бы ту же бардовскую. Чем это таким провинились Окуджава с Высоцким, что их не изучают в школах, а вот Евтушенко с Рождественским заставляют читать? По мне так все барды того периода в сто раз талантливее этих поэтов, пусть они и собирали миллионные стадионы…

Я размышлял о том, что старая система обучения литературе не годится. Но это не значит, что ее нужно кардинальным образом менять. Русская культура воспитывает в человеке именно те черты характера, который характерны русской ментальности. Это – жертвенность, честность, искренность, щедрость, коллективизм. Это – желание отдать нищему последнюю рубаху. Обществу – все, себе – ничего. Только русский человек способен отодвинуть на второй план себя любого и отдать свою жизнь во имя служению идеи. Именно у нас таким образом рождались великие герои и великие негодяи. Именно эти черты характера помогли нам выстоять во время Великой отечественной войны – солдаты и офицеры проявляли истинный героизм во имя служению идеи свободы, отдавали свои жизни во имя страны. Именно так появлялись террористы, покушавшиеся на императоров, именно так появились красные и белые – все от широты души русской, от ее приверженности идеям и высшим идеалам, высшим целям. А сейчас этого нет. Сейчас миром правят деньги, а не идеи. Так строилась западная культура с ее, западным, менталитетом. Американцам, покорителям дикого континента, будучи фронтирами и ковбоями, приходилось рассчитывать только на себя. Они были крайними индивидуалистами. И без денег они выжить не могли, не могли прокормить себя и свою семью. Поэтому у них другая культура, другой склад ума, и мне интересно изучать их культуру, безумно интересно читать их литературу (особенно Сэлинджера – вот уж он квинтэссенция западного менталитета!) – это как подсмотреть за соседями через замочную скважину. Но жить, как они, я не хочу. Их ментальность не лучше и не хуже – она просто другая. И, следуя ей, мы превратимся из русских в американцев. И система образования, перекроенная на западный манер – первая ступень этого. Я не верю в теорию всемирного заговора и не думаю, что в нашу страну специально внедряют прозападные модели общества. Просто наша страна поставлена в такие условия, когда ей приходится выживать, подобно первым пионерам-первопроходцам Америки, и деньги – вот что ей приходится делать. Поэтому и копируют наши политики передовой опыт Запада, пытаясь привить его на Востоке. А Восток, как известно, дело тонкое. Восток не терпит прямолинейности Запада. Отсюда наши конфликты, отсюда – наш раскол общества, отсюда – все несуразности и искривления нашей души. Нам бы вернуться к корням – но не как консерваторам, а как новаторам. Нужно принять и понять наше прошлое (нет, не переосмысливать – и так уже напереосмысливались, пора понять!), нужно развивать далее нашу культуру, дать волю нашему менталитету – и тогда мы горы свернем.

И начать нужно с литературы. Вообще, с искусства. Именно искусство формирует в человеке человека. Именно искусство сделало обезьяну человеком разумным. Труд сделал обезьяну человеком умелым. Но когда наш далекий предок сделал не просто топор, чтобы убивать животных, а украсил его резьбой, ибо топор ему стал очень дорог, и дал топору имя, ибо топор этого заслужил, обретя героическую историю, – вот тогда обезьяна поняла, что кроме еды и выживания есть в мире что-то еще. И вот это что-то еще и есть искусство.

Поэтому, чтобы воспитать в русском человеке русского, его со школьной скамьи нужно приобщать к искусству. Отменить уроки литературы как таковые и ввести вместо них уроки искусства. Изучать на таких уроках было бы неплохо не только литературу, но и музыку, и живопись, и зодчество… И не только отечественного производства, но и заграничного – ибо только в сравнении можно узнать истинную красоту и понять разницу между мировоззрениями и менталитетами. И нужно кардинально изменить саму методику преподавания литературы как составной части курса воспитания искусством. Почему наши школьники так не любят читать классиков? Потому что им (школьникам, конечно) вдалбливают в голову, что литература – учитель, наставник… А это в корне неправильно. Цель литературы – не учить, не воспитывать и не развлекать. Цель литературы – возвышать душу человека, направлять ее на подвиги, воодушевлять, утешать в несчастье и прибавлять радости в счастье… Недаром еще древние философы вывели понятие катарсиса – когда душа человека очищается через страдание. Самые великие произведения литературы приводят душу человека к катарсису. Гомер никого не воспитывал своими эпосами, но заставлял читателей испытывать катарсис… Тоже самое – древнегреческие трагики и комедиографы, а тем паче – Шекспир… Никто из них не воспитывал своих читателей, а вот очистить их от пагубных страстей – злобы, зависти, ненависти, ревности – стремились. И если хоть один человек, прочитав «Отелло» или «Антигону» и испытав катарсис, задумается, стоит ли ревновать – тогда можно будет считать, что литература спасла этого человека, помогла ему очиститься, стать выше, сильнее, духовнее, – вот это и есть подлинное воспитание и наставничество. Литература должна стать другом школьника, его товарищем и опорой. Он всегда должен знать, что, открывая Тургенева или Пушкина, он прочитает не кучу нотаций и не будет знакомиться с «историко-культурологическим контекстом произведения», а найдет в их произведениях поддержку и помощь. Подростки вообще люди неподатливые, вздорные, не признающие опыта и знаний старших – а вот сверстники для них обладают большим авторитетом. Так Пушкин и Тургенев для них должны стать такими же сверстниками, обладающими такой же властью над их умами и сердцами… И только потом можно будет сказать, что правильные книги в детстве эти школьники читали – потому что когда придет час испытаний, они найдут в себе силы сражаться, бороться и побеждать, найдут в себе силы улыбнуться в лицо несчастиям и смерти… Прекрасно написал об этом Николай Гумилев, который не оскорблял своих читателей неврастенией, не унижал их душевной теплотой, не надоедал многозначительными намеками на содержимое выеденного яйца. Он учил их, сильных, злых и веселых, убивающих слонов и людей, умиравших от жажды в пустыне, замерзавших на кромке вечного льда, что делать, когда вокруг свищут пули и волны ломают борта – он учил их как не бояться и делать что надо. И самое главное: он учил их – нас! – что делать, когда придет наш последний час и красный туман застелет наши взоры – мы должны вспомнить нашу жестокую и милую жизнь, нашу родную и странную землю, а потом, представ перед ликом Бога, спокойно и мудро ждать его Суда. Мы должны не бояться за свои решения, слова и поступки. Мы должны быть смелы и отважны. И мы должны оставаться собой – людьми, прекрасными и сильными.

Вот именно этому и учит нас литература. А все остальное – глупости, пыль и пустая трескотня.

Такие вот странные мысли приходят мне в голову, когда еду на автобусе. Именно в автобусе – когда я еду на троллейбусе, я поневоле задумываюсь о сущности электричества и гениальности Теслы, когда на трамвае – слушаю стук колес и слышу в нем тайные сигналы, когда в такси – мечтаю, чтобы водитель оказался именно водителем, а не одним из многочисленных маньяков, которые, если верить отечественному кинематографу, просто заполонили улицы больших и малых городов России.

Я ехал в автобусе на учебу. Было раннее утро, и на небе еще виднелись звездочки. Но вид бесстрастного неба, поминутно загораживаемого темными силуэтами зданий, усыплял. Поэтому я предпочитал смотреть на людей. Меня прижали к поручню, и лица людей как объект наблюдения находились исключительно в отражении. А в отражении, как вполне успешно доказал Льюис Кэрролл, все искажается, принимая правильный вид.

Я смотрел на людей в отражении утреннего стекла и думал, что, наверно, правы те, кто утверждают, что жизнь человека предопределена, но правы они не потому, что сваливают все на фатум, считая, что человек не способен сам сделать выбор и должен повиноваться течению жизни и что борьба бессмысленна. Нет, человек сам волен управлять своей судьбой, вот только некоторые управляют ей неправильно. Если ты настраиваешь себя определенным образом, то и мир откликается на это, входит с тобой в резонанс. Вот это и есть судьба. Говоря проще, если человек с детства любит поэзию, он рано или поздно откроет томик Пушкина – это его судьба. Он познакомится с какими-нибудь городскими поэтами, может быть, даже сам начнет слагать стихи – это тоже его судьба. Если человек учится играть на гитаре, он когда-нибудь обязательно возьмет аккорд Am – без него никуда. Это судьба. Наверно, кто-то скажет, что приведенные мною примеры – не судьба, а очевидности… Да. Точно так же очевидно, что если у человека с утра плохое настроение, то он обязательно нарвется на грубую продавщицу или его обрызгает проезжающий мимо автомобиль… Знаете, может быть, если бы он был позитивно настроен и с ним произошло бы то же самое (продавщица либо автомобиль), он бы этого, пожалуй, даже не заметил. А так – настроение не задалось, так и замечаешь все плохое. Даже в хорошем находишь гадость. Это тоже судьба.

Еще я подумал, что люди не все могут изменить свою судьбу. Вот, например, полицейский. Он может оказаться на скамье подсудимых – но только за взятку или превышение должностных полномочий, ну, или там, за неосторожное обращение с пистолетом или что-то в таком роде. А вот за карманную кражу он не сядет – ну не пойдет полицейский воровать по кошелькам в автобусах! Или мелкий мошенник – вот он никогда не совершит террористический акт. Или безногий инвалид никогда не станет Олимпийским чемпионом. Паралимпийским – пожалуйста. А какой-нибудь щупленький программист никогда не выйдет на ринг против Тайсона. А Тайсон никогда не напишет вредоносный код, чтобы взломать Пентагон… И никто не говорит, что одна жизнь лучше, а другая – хуже. Просто они разные. И каждый человек выбирает себе жизнь по своему вкусу. И каждый властен совершать любимые поступки. Программист, конечно, может выйти на ринг – вот только надо это ему? Тайсон, наверно, тоже может стать крутым хакером, если будет изучать языки программирования лет десять кряду – но нужно ли это ему? Я, например, сейчас могу выпрыгнуть из автобуса на полном ходу – только нужно ли это? Заложено ли это во мне воспитанием, моим образом жизни, моими потребностями? У вора есть потребность воровать – это в нем заложено. У спортсмена заложена потребность побеждать – и это в нем заложено.

От воров и спортсменов я плавно перешел к себе. А во мне что заложено? Какая у меня потребность? Для чего я живу? Тоскливые это мысли, не дающие никакой пищи для ума. Только отчаянье. Как можно жить без цели в жизни? Я сам себе поражаюсь. В жизни должна быть цель. Должна быть идея, вокруг которой строится вся жизнь, какое-то стремление (большое, а не мелкое – типа заработать денег). Оно должно формировать все мое мировоззрение, подчинять мою жизнь смыслу, давать мне силы просыпаться каждое утро и думать: сегодня я сделаю что-то, что еще на один шаг приблизит меня к моей цели. Это похоже на идеологию страны. Без идеологии страна разваливается (как сейчас). С идеологией – процветает (как СССР или США). Идея не обязательно должна быть правильной (хотя, кто сказал, что идеи бывают правильные и неправильные – вон, Монте-Кристо желал отомстить и не жаловался; если бы ни это его стремление, шиш бы он выбрался из замка Иф и сколотил бы себе состояние, да и не отомстил бы, а сгнил бы, как овощ, на острове посреди океана; или Гете, который так жаждал закончить вторую часть «Фауста», что смерть сняла перед ним шляпу и терпеливо ждала семь лет, пока он завершит свое гениальное произведение). Идея дает нам силы жить дальше. Без этого жить-то и не хочется…

В таких размышлениях я добрался до места своей учебы. На учебе со мной случилось два знаменательных события. Во-первых, я уточнил у своего друга время квартирника, и выяснилось, что ничего не изменилось, и это меня обрадовало – не люблю, когда что-то меняется, поскольку чаще всего изменения не обоснованы внешними обстоятельствам, а зависят от каприза одной-единственной личности. Про друга этого стоит сказать особо. Он был старше меня на два года и учился на два курса младше. Не спрашивайте меня, как так получилось. Получилось – и все. Человек он был хороший, правда – большой ребенок в душе. Он смотрел на мир излишне прямолинейно, с жаром в глазах размышлял о свободе, его кумирами были Кастро и Летов, а о русском роке он мог говорить часами. Не могу сказать, что его стремление обрести абсолютную свободу и ни от кого не зависеть – наивно и, пожалуй, даже глупо, ибо мы все от чего-нибудь всегда зависим, – но мы находились с ним более-менее на одной волне, хотя волны с годами все более диссонировали.

Во-вторых, мне позвонил мой братишка. Он был на два года меня младше, но учился на два курса старше – и почему это так получилось, тоже меня не спрашивайте. Он жил вместе с родителями в ЗАТО, учился там в техническом вузе, получал профессию инженера. Он был умный и интеллигентный, не то, что я, все схватывал на лету и мог в ученом споре заткнуть любого препода с нашей кафедры (по крайней мере, я так думаю). Он уже запатентовал несколько разработок в сфере IT-технологий, и я не удивлюсь, если года через два-три он изобретет какой-нибудь кварковый процессор для компьютера, который будет в тысячу раз мощнее современных, либо взломает с помощью микроволновки сайт Кремля и устроит досрочные выборы Президента, на которых сам и победит, либо соберет космический ероплан и улетит с нашего шарика покорять Марс и выращивать там картошку в производственных масштабах для продажи на Тральфамадор.

Мой гениальный брат сообщил мне, что на будущей неделе отец собирается приехать ко мне в гости. Я слегка запаниковал, но потом решил, что ничего страшного в этом не будет. Ну посвящу я один день уборке своего жилища вместо того, чтобы болтаться по поэтическим и околопоэтическим тусовкам – не умру же от этого (забегая вперед, я скажу, что так и не убрался, но по другой причине).

Наконец, томительные часы учебы закончились, и я поехал домой. Вечером мы встретились с моей знакомой в условленном месте на перекрестке, который я в шутку называл «перекрестком семи дорог», ибо дорог там было действительно семь: две из них были тротуарами, остальные – многочисленными тропками, разбегающимися туда-сюда, как ручейки. Мы встретились и улыбнулись друг другу. «Пойдем?» – спросила она. «Пошли», – ответил я и предложил ей руку.

Тут я выяснил одну вещь, очень милую черточку характера моей спутницы. Проведя всю жизнь в этом городе, она совершенно в нем не ориентировалась. «Тогда ты без меня никуда не ходи», – пошутил я. «Нет, ну куда я без тебя пойду?» – спросила она.

В общем, с шутками-прибаутками мы добрались до нужного места. Это был серый невыразительный дом в унылом дворе, где, кроме качелей, была только песочница, но в нее никто, кроме собак, кошек и залетных голубей, особо не садился. Но качели были шикарные, пусть и не новые и отнюдь не крылатые.

Мы вошли в нужный подъезд (я сам был впервые в этом месте, и сверялся по бумажке – мой друг снимал эту квартиру у какого-то хмыря, который, как выяснилось впоследствии, тоже ее снимал, но у бабушки божьего одуванчика), постучал в нужную квартиру, но нам не открыли. Тогда я позвонил своему приятелю, и оказалось, что мы ошиблись подъездом, этажом, а когда вошли в нужный подъезд и поднялись на нужный этаж, выяснилось, что мы ошиблись вообще домом.

Как бы то ни было, в итоге мы все же попали на квартирник. Стоит немного описать квартиру, в которой мы оказались. Она была двухкомнатной, и еще с кухней – кухня в нашем случае тоже считалась комнатой. Поэтому в квартире сложились три очага пребывания людей (к вечеру появился еще один – в санузле). Люди уже собрались, беседовали о том, о сем, пели песни, в другой комнате слушали «Мастера». На входе мы столкнулись с какими-то парнями.

– Вы за пивом? – крикнули им из кухни.

– Да, – ответил один из них.

– Возьмите мне сигарет.

– Каких?

– Любых. Не слишком дорогих. «Wings», например.

– Ладно! Извините.

Мы посторонились, а парни просочились мимо.

Пока мы снимали верхнюю одежду и разувались, из кухни раздавался голос мальчишки, заказавшего «Крылья»: «У вас было когда-нибудь такое чувство, словно мелодия прорастает в вас? Мелодия как корни… Она опутывает ваше сознание, вашу душу, не отпускает ее, становится вашей кровью, вашей лимфой… Как любовь к девушке, как любовь к матери – это музыка, музыка сфер, музыка небесных спиц… Как там у Тургенева в «Накануне»?.. Забыл… Ах да, вот так: «А там – натянуты струны, звени на весь мир или порвись!». Это Шубин сказал, человек искусства, скульптор, который душу человеческую видит… О любви он говорит, о любви к жизни, о неравнодушии. Самое главное – не быть равнодушным. Как точно подметил это Тургенев! Так точно, лаконично – всего в нескольких строках…»

Мы прошли, моя спутница глянула на меня с любопытством.

– Это один актер, талантливый, только непризнанный. Очень интересный персонаж. Он живет такой жизнью, что когда-нибудь может стать героем чьего-нибудь романа…

– А вот и вы! – навстречу нам шагнул мой друг.

– Я же говорю, это она! – Из глубины комнаты подал голос вокалист одной мегапопулярной металлической группы нашего города. Я его знал с детства, наши семьи дружили, а моя спутница, как выяснилось, с трех лет обыгрывала его в дурака, когда они оба сидели под праздничным столом – их семьи тоже дружили. – А ты мне не верил. С тебя бутылка.

Мы прошли в комнату и уселись на мягкие подушки. Постель, на которой мой друг проводил тяжкие (с его собственного признания) часы ночи, уже была занята. В руках у нашего общего знакомого находилась гитара, и наш приход, похоже, прервал какую-то песню. Я перездоровался со всеми присутствующими (благо комнатушка была маленькая, и можно было до каждого дотянуться рукой), а вокалист запел…

Через час нашего полку убыло – те, кто хотели пить алкоголь и проникаться мыслями о литературе, ушли в кухню, те, кто хотели пить алкоголь и при этом проникаться мыслями отнюдь не о литературе, ушли в другую комнату, остались только те, кто не хотел пить алкоголь и проникаться мыслями о литературе. Остались те, кто хотел слышать и слышал музыку…

Пришла девушка моего друга, ужаснулась, в какой компании обретается ее вторая половинка (забегая вперед, я скажу, что она так и не привыкла к образу жизни своего возлюбленного, и они через два года, промучив себя и других, расстались), но музыку послушать осталась.

Играли замечательные песни – «Машину», «Нау», Боба, Чижа, Метлу, Кино, Агату и, конечно, Арию. Кто-то даже вспомнил «Оргию Праведников», но никто не знал нот. Ребята поминутно уходили курить на балкон, а когда на балконе никого не было, выходили мы с моей спутницей.

Квартира располагалась на пятом этаже, и прямо на балкон свешивались ветки осины. Зрелище дерева, заглядывающего тебе в окно, завораживало. Казалось, что можно ухватиться за ветку и как Тарзан сигануть вниз – и ничегошеньки тебе за это не будет!

Наступила ночь, и проклюнулись звезды. Звезды ночные не похожи на звезды утренние, и дело не в том, что ось Земли к утру меняет свой градус. Ночные звезды ярче, потому что им не мешает солнечный свет, больше, потому что ярче, светлее, потому что больше. Мы стояли, вдыхали свежий ночной воздух, любовались на звезды, я показывал на созвездия и рассказывал разные легенды про созвездия. «Вот Волосы Вероники, – разглагольствовал я и придумывал миф. – Когда-то жила нимфа по имени Вероника. В нее влюбился бог Пан. Он играл целый день на свирели и думал, что это поможет влюбить в себя девушек. Но был он страшный, и увидев его, любой впадал в панический ужас – отсюда и имя: Пан. И Вероника тоже его испугалась. Она спряталась в подводный грот и целый день не выходила оттуда. А Пан сел на берег моря и горько заплакал: «Почему меня никто не любит! Я хоть и страшный снаружи, а внутри – сущий добряк». Вероника сидела, дрожала от страха, а потом спросила себя: а чего я, собственно говоря, боюсь? Я же нимфа, что со мной может случиться? Решила она вылезти наверх и поговорить с Паном. Вылезла, поговорила и убедилась, что не такой уж он и страшный. Полюбила она его. По натуре Пан был добрый, веселый и бесшабашный – естественно, когда трезвый. А когда выпьет – вот тогда держись, девочка! Вероника тыщу раз ходила к Дионису и говорила: «Ну не подначивай ты его пить, он же когда вина выпьет – дурной становится». А Дионис просто ей завидовал и все ждал удобного момента, чтобы разлучить влюбленных. Однажды напоил он Пана и столкнул его в глубокую пропасть, почти в самый Тартар. Вероника его три дня искала, пока случайно Гермес не проболтался (который тоже на этой пьянке был). Вероника прибежала к пропасти, а там Пан внизу безуспешно выбраться пытается, карабкается и падает, бедняга. Тогда Вероника обрезала свои длинные прекрасные волосы, сплела из них веревку и спустила возлюбленному. Так Пан и выбрался. А волосы Вероники на небо попали и в созвездие превратились. А Пан бросил пить и стали они со своей любимой жить-поживать да добра наживать»…

Пока я это рассказывал, наши лица становились все ближе и ближе, пока между ними не осталась только тоненькая полоска воздуха, пересеченная веткой осины. Я взял свою спутницу за руку и крепко ее сжал. На мое удивление, она не отстранилась. Внезапно дверь хлопнула, и на балконе появились люди. Мы вернулись обратно в комнату, я крепко держал ее за руку и уже не отпускал до самого нашего ухода.

Во дворе она приметила качели и захотела на них покататься. Оказывается, качели – ее страсть. Она в душе ребенок, поэтому обожает все, что связано с раскачиванием. Недаром ее любимый аттракцион в парке – лодочки, где раскачиваешься и взвиваешься выше деревьев. Лично у меня коленки дрожали и руки потели так, что я боялся соскользнуть – а она наслаждалась полетом и приходила в неистовый восторг… Но все это было потом, а сейчас я качал ее на качели и мы болтали о том, о сем… Я сказал, что гением был тот, кто придумал музыку, но еще гениальней был тот, кто придумал ее записывать по нотам. Ух, если бы я его встретил когда-нибудь, я бы с ним поговорил, я бы ему все высказал и не стал бы бить ему морду, как Васильев, за то, что нот он выдумал всего семь, а я оценил бы его как величайшего мага и чародея, оказавшего влияние на все искусство и на все человечество… Она смеялась, что-то мне отвечала, рассказывала, что мечтает, чтобы кто-то однажды написал песню на ее стихи, и я говорил, что это обязательно будет, такие, как у нее, чудесные, стихи не могут остаться без музыки…

И я качал ее и все думал: когда я решусь ее поцеловать? И в тот вечер так и не сделал этого…

9. Серебро

Наутро Себастьян и Амелия покинули замок Ричарда. Они замаскировались под крестьян, уезжающих в город за товарами. Они направились по торговому тракту вслед процессии крестьянских повозок, чтобы не привлекать внимания, но потом отстали и свернули с главной дороги в лес.

– Куда мы едем? – спросила Амелия, сидящая в повозке.

Откинув капюшон, Себастьян, правивший лошадьми, ответил:

– Этот лес примыкает прямо к замку моего отца. Мы с моим братом Кристианом в детстве часами пропадали в окрестностях замка. Нам строго-настрого запретили ходить в лес, но когда запрет останавливал мальчишек?

Амелия улыбнулась, Себастьян тоже.

– Мы исследовали этот лес вдоль и поперек. И однажды обнаружили посреди топей заброшенный домик. Мы так и не выяснили, кто там жил, но это было неважно. Домик стал нашей тайной, никто про него не знал и не знает. И про путь к нему, который проходит среди болот, тоже никто не знает. Я тебя спрячу в этом домике, а сам вернусь в замок – мы не должны вызывать подозрений. Я скажу отцу и епископу, что ты сбежала. Они организуют поисковую операцию, я уведу их в другую сторону и вернусь за тобой.

– А что потом?

– Потом мы уедем. Может быть, я вступлю в личную гвардию какого-нибудь графа… Или мы с тобой вообще отправимся в Святую землю и там найдем свой дом…

Дом и вправду был старый. Половицы скрипели под ногой, играя, как расстроенный оркестр. Пыль вилась столбом, причудливым образом искажая реальные предметы. Кое-где в полу проросла трава. Стены и потолочные балки сплошь покрывал мох. Крыша кряхтела, как старый дед, дыры в ней зияли как проталины на весенней реке.

– А мне здесь нравится, – заявила Амелия. – Домишке, конечно, нужен ремонт, но Боже мой, как тут уютно! Мне кажется, что я уже здесь когда-то жила, видела эти стены, топала по этому полу… Все такое знакомое… Невероятно…

Себастьян кивнул.

– Когда я в первый раз увидел дом, меня тоже что-то кольнуло в груди. Показалось, что я уже видел эту картинку – покосившийся дом, болото и вековые сосны, нависшие над ним, как няньки над колыбелью…

– Да ты поэт! – улыбнулась Амелия.

– Увы! Я воин! – улыбнулся Себастьян.

Амелия его поцеловала.

– Было бы здорово представить нашу жизнь здесь, – сказала она. – Растопить камин, поставить мебель… Покрасить эти стены или украсить их резьбой… Развести огородик…

– Ага, и осушить болото…

– Почему бы и нет? Родить детишек и воспитывать их в тишине и уюте…

– Мечты, мечты… Мечтательница ты моя… Наш с тобой дом – не здесь.

– А где?

Себастьян махнул рукой в окно.

– Он где-то там, в будущем… Но он у нас с тобой обязательно будет. А здесь… Здесь у нас только временное пристанище…

Амелия обошла комнату.

– Как здесь, должно быть, красиво зимой… Снег блестит на хвойных ветках как серебро…

– Ты любишь серебро? Потому что оно отпугивать оборотней?

– Нет, конечно… То есть да… Нет, ты меня запутал! С чего ты взял, что оборотни существуют? Я люблю серебро по другой причине… Оно чистое и светлое, в отличие от золота. Золото слишком сильно залито кровью. Серебро – благородный и высокий металл, знак принадлежности к особому сословию мечтателей и целителей… Неспроста крестики выплавляют именно из серебра.

– У меня – деревянный. Мне его… (голос Себастьяна дрогнул) отец подарил. Когда я уходил в поход. Он сказал, что этот крестик сделан из осины, которая выросла на могиле моей матери. Он сказал, что он обязательно защитит меня. И что я обязательно вернусь.

Амелия коснулась щеки Себастьяна.

– Ты вернулся. И твой отец любит тебя. Только по-особенному.

– Боюсь, как бы эта особенная любовь не вылилась нам в слезы. Я слишком хорошо знаю его.

Себастьян торопливо поцеловал девушку.

– Будь здесь, никуда не уходи! Я вернусь к вечеру, проведаю тебя.

Рыцарь наладил для Амелии кровать из матрацев и воловьих шкур, разложил еду из тюков и, еще раз поцеловав, отправился в путь.

10. Серебро (часть 2)

Еще с вечера мы договорили о встрече. Я обещал зайти после учебы – это было примерно пять часов дня. «Мои родители уже придут с работы, но ты их не бойся, они люди хорошие. Хотя, наверно, мама будет тебя испытывать». Я пожал плечами: да пожалуйста, я же не свататься иду, а в гости к очень хорошей знакомой… С которой по-настоящему знаком десятый день… А так-то мы знаем друг друга целую жизнь.

Однако что-то мешало мне назвать ее просто знакомой. Я ей даже сказал, провожая с квартирника до дома: «Мы с тобой немного больше, чем друзья, но немного меньше, чем влюбленные…». Она посмотрела на меня и благосклонно улыбнулась… Много лет спустя, уже будучи моей женой, она рассказывала, какая пришла счастливая в этот день домой, легла на кровать, а мама ее спросила: «Ты чего такая счастливая? Влюбилась что ли?»… «Нет, мамочка, ты что…». «Точно: влюбилась…», – сказала, словно терапевт диагноз поставил.

И я, похоже, влюбился. Пришел домой и написал стихотворение, в котором говорил, что я ей не нужен, не достоин ее, ее чистоты и доброты, что я колючий (хуже ежика), циничный (Базаров позавидовал бы), в конце концов, больной хромой человек, у которого нет ничего за душой – ни денег, ни квартиры, ни автомобиля, ни образования, – ничего, кроме мечтаний и притязаний. А она много лет спустя сказала мне, что я был тогда романтик. И что полюбила меня за мои мечты и притязания. И я что я утрачиваю романтические склонности и мне необходимо стать таким, каким я был в юности – молодым наивным философом с благородным устремлением сделать этот мир лучше посредством тоталитарного введения передовых культурных технологий (что бы это ни значило).

В общем, поместив данное стихотворение на плоскость бумаги, а бумагу в сложенном виде – в карман, я отправился к ней в гости. Надо отметить одну странность, роковую для нас обоих. Я знал ее дом, ее подъезд – три раза провожал, но не знал квартиру. Тем не менее, поместившись в лифт, я шестым чувством угадал этаж, а на этаже угадал квартиру.

– Откуда ты узнал, где я живу? Я думала, ты позвонишь.

– Знаю и все, – ответил я. – Наверно, ты мне когда-то говорила, вот и отложилось в подсознании.

Мы прошли на кухню, она угостила меня вишневым пирогом. Я решил, что это испекла она, а потом выяснилось, что ее мама, но пироги производства моей жены и ее мамы я до сих пор не могу различить на вкус.

В кухне было безумно холодно. Меня и так продуло, я сидел и хлюпал носом, пил горячий кофе без сахара (дань графу Монте-Кристо), потом она меня укрыла своей шалью, а на ноги дала тапочки.

Мы разговаривали обо всем понемногу. Сейчас уже даже и не вспомнишь, о чем был тот диалог. Он был о чем-то важном на тот момент, но это важное уже отжило, отболело и стало прошлым. Озвученное, оно переставало быть гнетущим грузом на душе – все наши невзгоды, обманутые надежды, разбитые мечты, цели с подрезанными или ущербными крыльями – все ушло куда-то далеко, став фундаментом для грядущего, для новой жизни, когда вместо сирены поет дрозд; также, как старые листья становятся гумусом – пищей для новых, более сильных и многочисленных. Мы беседовали, и отступала глухая боль в сердце вместе с тоской, которая как якорная цепь стягивала наши души, скукоживая их диаметр до диаметра иглы.

Ее родители не пришли с работы – они направились прямо в театр, и так был благодарен этой московской труппе, названия которой я так и не узнал, но тем не менее, передаю ей привет и пожелания всяческих успехов. И дело не в том, что я не хотел видеть ее родителей – родители у нее замечательные – а в том, что их приход мог нарушить ту волшебную атмосферу, которая творилась на той маленькой холодной кухоньке. Мы пили бесконечный час, обменивались бесконечными словами – но главное для нас был не чай и не слова, а все те чувства и ощущения, нюансы взглядов и прикосновений, движения губ и ресниц, неуловимые перепады настроения и мелодика интонаций – все то, что не замечается в обыденной жизни, но приобретает невиданную остроту и рельефность в тихой и спокойной обстановке, в реальности, которая создается исключительно двумя людьми по их обоюдному согласию. Знаете, это напоминает звенящее серебро, то чистое и благородное серебро, которое тает весной, а зимой украшает волосы и реснички вашей любимой, замирает на хвойных лапах и блестит в свете полночной луны, словно камни-самоцветы. То серебро, которое и серебром именовать не хочется – исключительно аргентумом.

Конечно, я не прочитал ей своего глупого стихотворения. А когда она прочитала мне стихотворение, в котором описала чувства некой якобы абстрактной девушки к некоему якобы абстрактному юноше, я наконец сделал то, что должен был сделать давно. Я поцеловал ее…

11. Отец

Свечи в зале дрожали от порывов ветра. Отец восседал на троне вместо Ричарда. Ричард лежал у его ног, весь избитый и окровавленный. Себастьян бросился к нему и поднял его голову. Но это был не Ричард. Он держал на руках Амелию. Кровь пузырилась у нее на губах, а из груди торчал кончик стрелы. Себастьян зарыдал, а Амелия прошептала: «Я буду ждать тебя, ты только найди меня…».

…Конь споткнулся о камень, и Себастьян едва не вылетел из седла. «Боже мой, это только сон, дурацкий сон!». Себастьян вытер пот со лба. «Кошмарный сон…».

За поворотом дороги показался замок.

– Наконец-то! – прошептал рыцарь и пришпорил коня.

В замке вовсю шел пир. Себастьян спешился в конюшне, оставил поводья слуге, а сам, не переодеваясь, двинулся прямо в праздничную залу. Она вся была заставлена столами, повсюду сновали слуги с блюдами, вино лилось рекой, мужчины зычно переговаривались, а женщины торопливо ели, не поднимая глаз. Гремела музыка, певцы исполняли любимую песню Ричарда «Пан и нимфа». Сотни раз Ричард пел на привалах о непростой любви бога лесов и черноволосой нимфы, которая спасла его от заговора Диониса и Аполлона… Языческая песня, но очень веселая. Судя по тому, что ее поют, Себастьян сделал вывод, что отец Бенедикт еще не прибыл.

Но он оказался не совсем прав. В тот самый момент, когда он пробирался между пирующими к помосту, на котором стоял стол Ричарда, отец Бенедикт в сопровождении слуг и монахов въезжал в ворота замка.

– А, вот ты где! – раздался над ухом Себастьяна хмельной голос Ричарда. – Твой отец уже заждался тебя!

Ричард потянул друга за собой и усадил рядом со своим троном.

– Ешь, пей, веселись! – провозгласил он. – А где твоя спутница?

Себастьян не ответил. А Ричард уже вскочил со своего места и побежал в противоположную сторону залы кого-то приветствовать.

– Привет, сын, – отец тронул Себастьяна за локоть, и тот чуть не вылил на себя кубок с вином.

– Отец!

Себастьян вышел из-за стола и чинно поклонился. Отец постарел. Но прежняя властность не покинула его облика. Он протянул руку сыну для поцелуя. Отцовские пальцы были увешаны перстнями еще больше, чем прежде. Себастьян приложился к дряблой коже, чувствуя кончиками пальцев все жилы и вспухшие больные вены отца.

Музыка стихла, и глашатай провозгласил:

– Отец Бенедикт!

Себастьян закрыл глаза, шепча молитву Деве Марии.

Отец Бенедикт прохромал к столу Ричарда, владелец замка опустился на колени и приложился к его руке. Затем Бенедикт проковылял к Себастьяну, небрежно подал ему руку для поцелуя. Барон произнес:

– Этой мой сын, Себастьян. Он сражался во имя Господа в Святой земле.

– Вот как, – разлепил губы епископ.

Себастьян смотрел на него и не верил своим глазам. Еще в детстве ему казалось: Бенедикт – настолько древняя развалина, что он каждую проповедь ждал, что этот святой человек развалится во время очередной своей проповеди. Но Бенедикт ни капельки не изменился, словно и не прошло тех лет – как был похож на престарелую черепаху, так и остался.

– Да, ваше святейшество, – ответил Себастьян.

– Мне отправили гонца, – продолжал отец Бенедикт. – Ты привез в этот замок еретичку. Со мной прибыл представитель инквизиции. Мы можем начать суд немедленно, чтобы поскорее избавить эту девушку от уз сатаны. Пока мы можем спасти эту заблудшую душу, мы должны действовать.

– Да, ваше святейшество, – повторил Себастьян, чувствуя, как под ногами разверстывается бездна.

– Что «да»? – раздраженно спросил Бенедикт.

– Я велю привести ее немедленно.

– О чем разговор, господа? – произнес подошедший Ричард. – Присаживайтесь, ваша светлость, я велю продолжить пир.

– Сейчас, – проворчал Бенедикт. – Этот человек (он указал на Себастьяна) привез в твой замок посланницу дьявола. Сначала мы должны свершить над ней правый суд, и лишь потом сможем продолжить праздник со свободной совестью.

– А! Эта девушка! – Ричард икнул и удивленно уставился на Себастьяна: – Так она еретичка?! Вот дела!

Барон и отец Бенедикт одинаково быстро вскинули на него взгляды.

– А я что? Я ничего! – Ричард замахал руками. – Я много выпил!

Себастьян что-то шепнул проходящему мимо слуге.

– Да, мой господин! – ответил тот, поставил поднос с едой перед отцом Бенедиктом и скрылся в толпе.

Через миг он вернулся бледный и произнес так, чтобы слышал только Себастьян:

– Она сбежала!

Но острый слух отца Бенедикта уловил эти слова.

– Сбежала? Еретичка сбежала! Как такое могло быть?

Себастьян развел руками.

– Где вы ее держали? – вскричал старец. – Проведите меня туда!

– Итак, она сбежала через окно, угнала повозку и тайно покинула замок, – произнес отец Бенедикт после осмотра комнаты Амелии. – Замок, конечно, никто не охранял, она могла в любой момент открыто, никого не таясь, выйти. Верно?

Ричард кивнул. Вино уже вовсю играло в его крови, и он не понимал и половину из того, что происходило вокруг.

– Ну и дисциплина у вас! – недовольно произнес Бенедикт. – Усильте охрану!

– Как прикажете, вашсветлсть! – отрапортовал Ричард и немедленно вышел из комнаты.

Отец Бенедикт обратился к присутствующим: инквизитору отцу Анатолию, барону, Себастьяну и Кристиану:

– Наш кардинал при смерти. Лекари говорят, что к концу этого месяца он предстанет перед престолом нашего Отца…

– Спаси и сохрани! – проговорил тонким и красивым голосом отец Анатолий и перекрестился.

– Кардинал оставил меня своим преемником, и я не должен упасть лицом в грязь, – продолжал отец Бенедикт. – Мы должны найти еретичку и судить ее. Я приказываю немедленно организовать несколько поисковых групп и прочесывать близлежащую территорию. Если ей никто не помогает, она далеко не уйдет. Она же женщина. Бог нам в помощь!

– Аллилуйя! – пропел отец Анатолий.

– Барон, займитесь вашим лесом, – приказал отец Бенедикт. – Все равно никто лучше вас, его не знает. А мы займемся городом и деревнями. Ричард, когда проспится, пусть обыщет замок с верху до низу. Вдруг она никуда и не убежала, а прячется где-то поблизости.

Себастьян нещадно хлестал коня. Он торопился к Амелии, он должен был ее увести, пока барон с собаками не нашли ее первыми. Он с содроганием воспоминал сцену, когда они втроем – отец, Себастьян и Кристиан – склонились над картой леса и распределяли области леса, которые им нужно обыскивать. Себастьян надеялся, что он не был слишком настойчивым, желая «обыскивать» топь. Отец его был на редкость проницательным человеком.

Он уже углубился в лес, когда услышал свист стрелы. Обломок сосновой коры скользнул по его лицу: стрела вонзилась в ближайшее дерево. Себастьян натянул поводья, конь взвился на дыбы. Впереди пролетела стрела. Себастьян соскочил на землю, выхватил меч и притаился, наблюдая за лесом из-за крупа коня. Животное нервно ржало, переступая с ноги на ногу. Третья стрела – на этот раз арбалетная – вонзилась коню в ухо. Он повалился, придавив ногу Себастьяна. «Матерь Божья! Как же так?».

Из-за деревьев выходили люди – судя по всему, лесные разбойники. Себастьян насчитал пятерых. Они приближались, держа наизготовку арбалеты и короткие мечи. Наконец, рыцарю удалось высвободиться, и он вскочил на ноги. Ему тут же набросили сзади мешок на голову. Себастьян рубанул наугад и кого-то задел. Раздался вопль. Сорвав мешок, Себастьян бросился в атаку. Он зарубил еще одного, остальные разбежались.

– Вот проклятие… – Из бедра Себастьяна торчала арбалетная стрела. – Все-таки задели… Это плохо!

Он обломал кончик стрелы, вложил меч в ножны, на всякий случай проверил коня. Но животное давно испустило дух. Оставив почти всю поклажу и гербовый щит, Себастьян направился к домику, где оставил Амелию…

Ему казалось, что он шел целую бесконечность… Рана болела, кровь все никак не останавливалась, а стекала вниз по ноге до щиколотки, хлюпая в сапоге. Себастьян время от времени терял сознание, но вставал и упорно шел дальше. Он знал, что Амелия без него долго не протянет…

12. Отец (Часть 2)

С отцом у меня всегда были непростые отношения. Это сейчас они нормализовались (более-менее), но в период моей бурной юности мы во всем противоречили друг другу, спорили, ругались и никогда не вставали по одну сторону баррикад в схватке идей и жизненных установок. То же самое было и с братом. И только мама меня понимала – но на то она и мама. Мама – это, пожалуй, единственный человек на свете, который всецело тебя поддержит и поймет, какой бы поступок ты не совершил, даже самый ужасный. И, пожалуй, мамы – это те женщины, кого взрослые сыновья незаслуженно отодвигают на второй план в своей жизни, выводя на первый жену и детей. Посчитайте, сколько стихов в антологии мировой поэзии посвящены возлюбленным и сколько – мамам. Среди взрослых любить маму, точнее, показывать свои нежные чувства по отношению к ней, помогать ей, говорить ей ласковые слова, делать ей маленькие подарки считается почему-то немодным. Якобы у матерей есть мужья, пусть они и радуют свою вторую половинку. Все так, но мамам иногда хочется, чтобы их взрослый сын или дочка стали на миг маленькими, посидели у них на коленках, уткнувшись им в плечо, и просто рассказали о своей жизни, проблемах, целях, стремлениях…

Отцы не такие. Отцы суровее. Они мужчины. Они воспитывают своих детей не ласковыми речами и подарками. Они воспитывают поступками. Настоящими мужскими поступками. Они формируют у детей чувство ответственности, самостоятельности, самодостаточности. Отсюда и все конфликты между отцами и детьми – «за что боролись, на то и напоролись». Хочешь вырастить полноценную самостоятельную личность из маленького орущего комочка – будь готов к тому, что однажды этот некогда орущий комочек скажет: «Папа, я взрослый и самостоятельный человек, позволь мне самому выбирать то, что мне надо». Не хочется, чтобы так было? Ну, тогда отец должен стать второй мамой. А зачем ребенку две мамы?

Итак, я дорос до состояния, когда начинают качать свои права. Отец – из огромной любви, конечно, – считает, что я не дорос и что мне нужен по-прежнему контроль, что он лучше знает жизнь и ее опасности, знает, как нужно меня уберечь и спасти.

В очередной раз он решил приехать и прочистить мне сознание, карму, а заодно и мозги. Такое периодически случалось и ничем хорошим не заканчивалось. Поэтому, когда папа с вокзала позвонил мне: «Я приехал, буду у тебя через 20 минут», у меня началась паника. Я ринулся наводить порядок дома с помощью тряпки и пылесоса и, конечно, залез в книжный шкаф, поскольку книги были разбросаны по всему дому, а мне нужно было поместить их на полку и составить в прямые ряды красоты для. И совершенно случайно я наткнулся на книжку в белой бархатной обложке и озадаченно уставился на нее. Ни имя автора, ни название «Мемуары» мне ни о чем не говорили. Откуда у меня эта книга? Потом вспомнил, как месяц назад я ее украл (да-да, украл самым наглым образом!) у одного своего знакомого, к которому ходил на квартирник. Как его (знакомого этого) звали, я не знал, да и мало кто знал. Все его называли Бенедикт (или Беня, но за Беню он мог и в глаз двинуть) и был он тип весьма неприятный. Наше знакомство началось с того, что он наступил мне на пальцы на рок-концерте – нет-нет, я не валялся на полу, я стоял у сцены, а он вскочил на край сцены и пробежался по ней. Отдавленными в тот день стали не только мои пальцы, но и еще доброго десятка зрителей, и потом мы ему сказали, что о нем думаем… В общем, когда я был у него дома, я вспомнил этот случай и решил в качестве компенсации забрать «Мемуары», ибо Беня в жизни ничего, кроме своего паспорта, не прочитал.

Я открыл «Мемуары» и пробежался глазами по предисловию. Выяснилось, что передо мной – мемуары кого-то белого офицера, пережившего Цусиму, но погибшего во время Гражданской. «Интересно. И что делала эта книга у Бени? Похоже, он ее тоже у кого-то прихватизировал», – решил я. Наугад открыл страницу, и вдруг словно выпал в другую реальность… Не скажу, что книга написана прекрасным литературным языком – все-таки автор боевой офицер, а не член Союза писателей, – просто ситуация, которую он описывал, была отчего-то мне знакома, словно я сам там был…

Он описывал танец с девушкой в каком-то обветшалом домике на берегу моря. Пронзительно кричали чайки, волны с рокотом колотились о берег, ветер бешено ревел между голых камней – и эти звуки моря сливались в один гул, остававшийся уже за границами слышимого. В комнате звучал вальс в записи (надо научиться танцевать вальс! – взял я на заметку), офицер кружил девушку, одетую в цветастое открытое платье… ее густые черные кудри  развеваются, глаза светятся счастьем…

«Я позабыл обо всем, когда мы танцевали… Я был счастлив, впервые очистив свою голову от тягостных мыслей о судьбе моей Отчизны. Мой отпуск кончался завтра. Но впервые за день это меня не волновало. И лишь когда в поле моего зрения попадала моя фуражка, пропахшая потом и солью, я вспоминал о своем долге и обязанностях. Но я усилием воли убирал смятение с моего чела, потому что она, эта прекрасная незнакомка, ничего не должна была знать. Я полюбил ее, искренне и нежно, дай Бог, мы с ней когда-нибудь встретимся еще… И дай Бог мне полюбить ее в следующий раз так, как я полюбил ее сейчас…»

Я взглянул на часы. Ого! Осталось пять минут! Я ринулся на кухню. Через десять минут (в течение которых я старательно чистил картошку, поскольку из еды, кроме нее, ничего в доме не было, и все думал о той сцене, и все мне казалось, что видел я эту девушку, и этот танец, и в голове сама собой возникла какая-то мелодия, странно знакомая) раздался стук в дверь.

– Иду! – крикнул я, отложил нож, завернул кран, вытер руки о передник, убавил газ на плите, нащупал ногой тапочки под обеденным столом и прошел открывать дверь.

На пороге стоял улыбающийся отец.

– Привет, – сказал он мне и заключил меня в свои объятия.

Против своего ожидания, я, оказывается, успел по нему соскучиться. Я пригласил его в дом, сказал, что готовлю жареную картошку и чтобы он раздевался сам и проходил на кухню.

Пока я готовил, он критически осматривал мое жилище (точнее, то, что было ранее его жилищем), делая по ходу замечания, на что я кричал из кухни: «Да, да, конечно!».

Потом мы ужинали, и он рассказывал про маму и про брата, про его новые успехи и про свои новые разработки. Потом он принялся расспрашивать меня о моих успехах (хвастаться особо было нечем), об учебе (лучше бы не напоминал – впереди маячила, как Фаросский маяк, сессия) и, конечно, о моей девушке. Уж не знаю, кто ему рассказал. Мой отец был очень строг в этом плане. Я помню, они с мамой вдвоем говорили мне: «Ты учись, учись, только учись… Вот выучишься, найдешь работу, тогда женишься, семью заведешь…». А вот не складывалось у меня. Почему-то девушкам я уделял внимания гораздо больше, чем учебе, – и проблемы в процессе получения знаний были закреплены в моей жизни стрелой Амура гораздо сильнее, нежели стрелами остальных богов, как-то: Дионисия (алкоголь), любимейшего бога всех студентов, Аполлона (поэзия), Меркурия (умение выкручиваться из различных по своей сложности ситуаций) и Геракла (тяга к подвигам). Из-за одной я даже под машину попал… Тут не она, конечно, виновата, а я сам, ибо выскочил из ее дома в расстроенных чувствах и не посмотрел, как предписывают ПДД, направо и налево при пересечении дорожной части.

– Мы с мамой уже один раз тебя чуть не потеряли из-за твоей глупости, – говорил отец. – Пора быть серьезнее.

– Я и так серьезен, пап. Куда еще-то?

– Ты-то серьезен?

– Да. А что ты имеешь в виду под словом «серьезно»?

Отец посмотрел на меня в упор и произнес проникновенным тоном:

– Мы с мамой тебя очень любим, мы хотим, чтобы ты прожил долгую и счастливую жизнь, чтобы ты сделал свой осознанный выбор…

– Какой осознанный выбор?

– Твой брат сказал мне…

– Ах, мой брат! Что он сказал на этот раз?

– Не надо сарказма. Твой брат – очень перспективный молодой ученый, и тебе не помешало бы поучиться у него серьезности и ответственности.

– Ладно, я знаю, что он хороший, белый и пушистый, как йети. Скажи, чего он там сказал тебе?

– Он сказал, что все твои беды от твоего образа жизни. Тебе надо прийти в себя, взять себя в руки. Ты слишком заигрался во взрослую жизнь.

– О! я думал, ты скажешь: в детскую.

– Любовь, мой сын, это не раз-два, это большая ответственность. Создание семьи…

Я всплеснул руками.

– Да какой семьи, папа! Опомнись! Я знаю ее чуть больше десяти дней, а ты твердишь про любовь…

– Так у тебя к ней не серьезные намерения? Решил просто поиграть с девочкой и в очередной раз бросить ее? Это же не игрушки.

– Нет, я не собираюсь ее бросать…

– Ты всегда так говоришь. Она уже взрослая женщина, несчастная, у нее сорвалась свадьба, а тут ты со своей молодостью и нахрапистостью…

– Нет, это несправедливо, что ты говоришь… Ты все не то говоришь, не то…

Я встал и заходил по кухне. Никогда еще и никогда более она не казалась мне такой маленькой.

– Это несправедливо, – повторял я и все думал о своих намерениях…

– Ты куда? – спросил отец, увидев, что я надеваю куртку.

– Прогуляюсь. Надо подумать.

Итогом моих размышлений стал звонок. «Привет». «Привет». «Ты дома?». «Да». «Не хочешь прогуляться? Есть разговор». «Ты меня пугаешь. Серьезный?». «Очень». «Ну тогда ладно. Я выхожу. Встречай у подъезда». И я направился к ее подъезду, ловя себя на мысли, в голове вертится странно знакомая музыка, и я шагаю в ногу с тактами мотива.

13. Знак бесконечности

Себастьяну снился странный сон. Ему казалось, что он вместе с Амелией находится в таком же старом, обветшалом домике, только не глубоко в лесу, а на берегу моря. Пронзительно кричат чайки, волны с рокотом бьют о берег, ветер завывает между голых камней – и настолько привыкаешь к этим звукам моря, что уже не замечаешь их. В комнате звучит незнакомая музыка, а он, Себастьян, кружит Амелию, одетую в цветастое платье невиданного фасона, в каком-то таинственном танце. Почему-то Себастьян и понятия не имеет, какой это танец (не придворный, это точно), но он знает все движения, прекрасно чувствует ритм – и самое главное, звучащая музыка кажется ему безумно знакомой.

Амелия смеется, она счастлива. Он тоже счастлив. У него отпуск. В море только завтра. У него два Георгиевских креста и поощрение Его Величества. Он одет в странную форму, удобную, созданную как будто специально для танцев – или фехтования, со стоячим воротником и эполетами, как у принцев. На столе лежит белая фуражка с черным лоснящимся козырьком – наверно, его…

Внезапно музыку прервал лай собак. Себастьян вскочил и понял: сон окончился, он находится в лесном домике – и более того, их нашли.

В комнату вбежала бледная Амелия.

– Как ты? – спросила она Себастьяна. – Идти можешь?

– Как я здесь оказался?

– Я нашла тебя в десяти шагах от домика… Ты лежал без сознания, весь в крови…

– Я же запретил тебе выходить…

– Ничего ты мне не запрещал…

Себастьян попытался встать, но острая боль в ноге пронзила его.

– Я перевязала рану, – сказала Амелия, – но здесь нет чистой воды и снадобей. Без них у тебя может начаться заражение…

– К черту заражение… Слышишь лай собак? Нас нашли… Или сейчас найдут. Надо уходить!

– Но куда?

– Куда-нибудь. Где мой доспех? Помоги мне одеться…

– Брось доспехи! Налегке ты уйдешь быстрее.

Себастьян схватил Амелию за руку.

– Они с собаками. Я ранен. Мне не уйти. Они найдут меня в любом случае. А вот ты сможешь уйти!

– Нет, нет, что ты говоришь! Я тебя не брошу!

– Помоги мне одеться. Дай мне меч. И уходи. Я их задержу. Беги через лес на запад, там будет деревня. От нее пойдешь на север и скроешься в овраге… Там много оврагов, есть пещеры. Спрячешься там и будешь меня ждать. Я тебя обязательно найду.

Амелия стояла в нерешительности.

– Ну! – гаркнул Себастьян. – Где мои вещи? Помоги мне одеться!

Амелия выбежала из комнаты. Себастьян поглядел в окно. Лай собак слышался все ближе, но преследователей пока не было. «Как они меня нашли? Почему они пошли сюда?». Вернулась Амелия с вещами и помогла рыцарю надеть его доспех. Кровь начала сочиться из раны еще сильнее. Себастьян морщился и боролся с разумом за ускользающее сознание. Амелия надела на него шлем. Прежде чем опустить забрало, Себастьян ее крепко поцеловал и прошептал:

– Беги, родная! И что бы ни случилось, знай, я всегда отыщу тебя, где бы ты ни была!

– Я тебя тоже люблю!

Амелия еще раз впилась в губы Себастьяна. После бесконечного поцелуя рыцарь оттолкнул ее и указал на проем в стене.

– Вон туда! И не оглядывайся!

Амелия скрылась. Себастьян опустил забрало, обнажил меч и приготовился.

Через несколько мгновений он услышал голоса:

– Это болото, сир! Что мы тут делаем?

– Двигайся, Эндрю! – раздался другой голос, низкий и бархатистый. – Мы исполняем приказ. Его святейшество сказал, что они могут спрятаться здесь.

– В этих Богом забытых топях? – говорил третий мужчина тонким визгливым голосом.

– В этих Богом забытых топях, – подтвердил второй.

– О, смотрите, это дом!

Себастьян вышел на порог в своем сияющем доспехе. Из-за пригорка показались три человека: один – знатный рыцарь, двое других – попроще, очевидно, оруженосцы. Один вскинул палец:

– Сир! – провизжал он. – Вижу кого-то! Это тот, кого мы ищем?

– Наверно. Эй!

Себастьян не ответил. Он поднял меч и стремительным шагом принялся наступать на пришельцев.

– Оружие к бою! – скомандовал командир троицы.

Амелия бежала, что есть духу. Лай собак слышался все ближе, ей казалось, она ощущает их дыхание у себя на затылке. Ветви хлестали ее по лицу и груди, сучки и пригорки хватали ее за лодыжки и норовили уронить…

– Вон она! Я ее вижу!

Амелия припустила еще быстрее. «Как там Себастьян?».

Себастьян отразил выпад одного из оруженосцев, крутанув его меч так, чтобы он улетел в сторону, и ударил противника кулаком в грудь. Оруженосец охнул и повалился на спину. По боку доспеха Себастьяна противно скрипнула сталь. Меч второго оруженосца ушел вниз. Себастьян ударил атакующего локтем, закованным в сталь, по незащищенной голове, и тот рухнул как подкошенный. Командир отступил на шаг, затем опустил забрало шлема и прошипел:

– Ну давай, раз ты такой смелый!

Себастьян атаковал. Противник ушел из-под выпада, развернулся и ударил наотмашь мечом по верхней части спины Себастьяна. Рыцарь чудом удержался на ногах. Командир занес меч для второго удара, но Себастьян уже переместился вбок, обошел его сзади и толкнул кулаком в затылок. Шлем съехал на глаза, противник потерял ориентацию и слепо замахнулся мечом. Себастьян плашмя ударил лезвием его по голове, затем ткнул металлическим сапогом по задней части колена. Противник повалился на землю. Себастьян сорвал с него шлем, нащупал сонную артерию и подумал: «Ладно, хоть живой. Кто это, интересно? Авангард?». Он подумал, что надо бы оттащить бесчувственные тела подальше, но что толку-то? Дом все равно привлечет внимание.

Чье-то тело заслонило лучи света. Себастьян поднял голову. Рыцарь в черных доспехах навис над ним. Себастьян попятился, медленно разгибаясь. Черный рыцарь наступал на него. Он был огромен. От него веяло холодом. Он замахнулся мечом…

– Стреляйте! Ну же! Стреляйте!

Первая стрела вонзилась в дерево рядом. Вторая едва не угодила в ногу. Амелия запетляла. Стрелы свистели без остановки. Она почувствовала, как правую руку пронзила острая боль. Стрела пробила насквозь ее ладонь. Амелия продолжала бежать, но кровь колотилась в висках, ноги начали путаться, на разум все никак не мог понять, где тут запад…

Себастьян отражал выпад за выпадом. Черный рыцарь превосходно владел мечом. Он предугадывал каждое движение своего противника, словно Себастьян сражался с собственным двойником. За все время битвы они не произносили ни слова, только хрипели, как мехи в кузнице. Очередной удар черного рыцаря был так силен, что Себастьян чуть не выронил меч из рук. Внезапно он заметил, что пластины на боку слегка не сходятся, словно доспех был черному рыцарю маловат и его слегка удлинили, но следы ковки остались. Себастьян устремил свой меч туда. Противник застонал, когда острие меча вонзилось в его плоть, и отступил. Себастьян перешел в контратаку. Он обрушивал на врага целый шквал ударов, тесня его к дому. И вот черный рыцарь, почувствовав спиной препятствие, понял, что зажат у стенки. Отпарировав очередной выпад Себастьяна, он пнул его ногой в грудь, заставив отступить на шаг, а сам ринулся в дом.

Бой продолжился внутри. Себастьяна удивляло, откуда черный рыцарь знает расположение комнат. Он так умело пользовался укрытиями, атаковал из неожиданных мест, словно сотни раз здесь бывал… И вот во время одного выпада он схватил черной перчаткой Себастьяна за плечо, подставил ему подножку и швырнул к окну. Себастьян грузно повалился на пол, не выпуская меч, и, стоя на коленях, продолжал сражаться. Внезапно какой-то крик пронесся в его голове…

– Мы ее догнали, сир!

Собаки остановились рядом с телом. Барон опустился на корточки и перевернул девушку. Из груди Амелии торчала арбалетная стрела. На ее губах застыла улыбка. ее глаза выражали торжество.

– Да, это она. Кристиан мне описывал ее. Доложите его святейшеству. И уберите собак, не хватало еще, чтобы они ее погрызли…

Меч выскользнул из ослабевших рук Себастьяна… Комната вместе с черным рыцарем покачнулась. Противник замахнулся, чтобы нанести последний удар, и тут Себастьян прошептал:

– Амелия!

Черный рыцарь почему-то прервал замах и поглядел наверх. Проследив движение его головы, Себастьян понял почему: балка, держащая крышу этого крыла дома, треснула и угрожающе поскрипывала. Предоставленного момента хватило Себастьяну, чтобы броситься на противника и сбить его с ног.

Шлем черного рыцаря покатился под стол.

«Кристиан?» – пронеслось в голове Себастьяна. Кристиан – рыцарь в черных доспехах – оттолкнул его, выпрямился и поднял меч над головой. Себастьян протянул руку, останавливая его.

– Молишь о пощаде? Не дождешься!

Поперечная балка лопнула, одна ее половина выскочила из паза и концом ударила Кристиана в верхнюю часть спины. Выпростав вперед меч, он рухнул на Себастьяна. Клинок пригвоздил рыцаря к полу, войдя в гнилое дерево на длину своей рукояти…

На Кристиана обрушились доски. Он рухнул лицом на клинок, и сталь прорезала его лицо наискосок…

Потом он пришел в себя и с огромным трудом выбрался из-под завала. Подоспели его люди. Пока лекаря обрабатывали его раны и зашивали порез на лице, остальные участники преследования разбирали рухнувшее крыло дома.

– Кто это был? – спросил Кристиан, когда откопали тело рыцаря. – Для разбойника слишком хорош… Наемник?

Пехотинец сорвал с головы Себастьяна шлем.

– Не знаю, – пожал он плечами. – Взгляните сами.

Кристиан взглянул. И закричал.

14. Знак бесконечности (часть 2)

В тот вечер я сделал моей будущей жене предложение. Нет, вовсе не из желания досадить отцу или брату. Просто слова отца заставили меня задуматься об ответственности. Если не любишь, если не уверен, то зачем играть в чувства? Зачем пробовать налаживать отношения? А если любишь, зачем медлить?

Я решился, когда увидел ее у подъезда.

– Пройдемся? – предложил я.

– Давай, – согласилась она.

Мы прошагали немного молча, и забрели на «школьную дорогу» – дорогу, по которой в детстве ходили в одну и ту же школу, только в разные годы и с разными людьми.

– Не знаю, с чего начать… – произнес я. – Поэтому начну с конца. Я долго думал… Насчет нас с тобой.

Она внимательно посмотрела мне в глаза. Я увидел в них свое отражение. Она увидела в моих – свое.

– Выходи за меня замуж.

Она опустила глаза. Затем решительно подняла.

– Я согласна…

…Потом мы еще много чего говорили, обсуждали, прикидывали, как родители нас убьют: расстреляют, повесят или просто четвертуют… Вечером сообщили своим семьям о принятом решении. А через неделю подали заявление в ЗАГС. И в новую весну вступили мужем и женой…

С тех прошла масса лет. Она работает с одаренными детьми, несет мир и истину в детские души. Моя судьба сложилась так, что проработав программистом в различных фирмах, я долго сидел без работы, поскольку не мог найти общего языка с коллегами. Пока меня не пригласили на должность эксперта в области компьютерных технологий в местное отделение ФСБ. Так что я стал силовиком, правда, погоны так и не надел.

Много лет мы были невыездными из-за специфики моей работы, но, наконец, и работа закончилась. Дети выросли (их у нас двое – сын и дочка), обзавелись своими семьями, а мы отправились путешествовать по миру.

Нет, лодка нашей семейной жизни знала и шторма, и ураганы, океан наших отношений без конца бурлил, не хуже Кипящего моря из произведений Муркока. Но все беды нас миновали. Мы очень быстро находили общий язык, потому что отлично чувствовали настроение друг друга. Каждое утро просыпались с чувством благодарности этому миру, что он подарил нам нас и наше счастье. И те, кто нас хорошо знал, говорили, что мы просто созданы друг для друга.

– Да, я нашел ее, – говорил я знакомым и друзьям.

– Да, он отыскал меня, – говорила она знакомым и подругам.

Мы постоянно целовались на улице, смущая прохожих.

– Мама и папа, зачем вы целуетесь? – спросил нас наш сын, когда ему было пять лет, и сам заключил: – Наверно, это любовь…

Тысячу раз мы были на моем утесе, любовались облаками… Тысячи стихов, посвященных друг другу, были созданы там (или найдены – кому как больше нравится). Этот утес стал нашим знаком бесконечности, восьмеркой, лежащей на боку, – да, именно восьмеркой! – если смотреть снизу, земля утеса так причудливо искривлялась, напоминая не то очки, не то восьмерку, не то два слипшихся мыльных пузыря…

Отправившись путешествовать, мы сначала объездили всю России. На далекой Камчатке, куда мы отправились «дикарями», нашли старый покосившийся дом прямо на берегу моря, и прожили там несколько дней, совершенно позабыв о времени, по полной реализуя принцип Грибоедова: «Счастливые часов не наблюдают…». Я научился танцевать вальс, но, поскольку музыки не было, а плеер вкупе с телефоном сел вдали от розеток и других чудес цивилизации, мы танцевали под шум прибоя… И эта музыка была самой сладостной в нашей жизни…

Мы объездили всю Европу, посетили легендарные замки, всегда будоражившие наше воображение. В одной провинциальной гостинице мы услышали историю о неком рыцаре и ведьме – ее рассказывал местный старик со страшным шрамом поперек лица. Они полюбили друг друга, и рыцарь ради ведьмы бросил свою семью. Ведьму должны были сжечь на костре по приказу инквизитора, но рыцарь ее спас. Они скрывались в лесу в заброшенном домике, но их нашли. Ведьму пронзили арбалетной стрелой, а рыцаря убил собственный брат, который не знал, с кем сражается. После убийства брата несчастный отправился в монастырь изучать искусство врачевания, чтобы помогать раненым и больным. Говорят, в эпоху чумы он излечил всех в округе. Простые люди его почитали, а инквизиция охотилась на него так же, как ранее на его брата. Чтобы было с ним потом, никто не знает. Старые люди поговаривают, что он нашел зелье бессмертия и до сих пор лечит тех, у кого ни остается ни одного шанса.

Эта история забылась бы, но в ту же ночь меня залихорадило. Прибывший врач развел руками. Мне становилось все хуже, я харкал кровью и худел не по дням, а по часам. Приехавший из столицы доктор определил у меня болотную лихорадку – болезнь, уже почти забытую в здешних краях. Он обещал помочь с лекарством, но для этого ему надо было уехать в город.

Он убыл, а мне стало еще хуже… Жена не отходила от меня. Потом она рассказывала, что уже совсем распрощалась со мной, но внезапно раздался стук в дверь. Она сказала: «Войдите», но никто не вошел. Она открыла дверь, но за порогом никого не было, только вдалеке скрылась искривленная фигура, какого-то старика, судя по походке и движениям. На полу же стояла миска с каким-то снадобьем, и записка: «Напои его. Это меньшее, что я могу сделать для вас. Крис».

Жена подумала, что это какой-то розыгрыш, и не стала давать мне это снадобье. Потом позвонил доктор и сказал, что застрял в дороге из-за оползня, лекарство у него.

– Но он же не доживет до утра, вы сами так сказали.

– Я делаю, что могу, – ответил врач. – Но у меня нет крыльев, к сожалению.

Увидев, что я вот-вот отправлюсь в мир иной, жена решила рискнуть и смочила мне губы найденной микстурой. Она подействовала сразу же. Я расслабился и уснул.

Затем она поила меня снадобьем с ложечки каждый день, пока я совсем не поправился. Мы разыскали того старика и попросили еще раз рассказать историю про рыцаря, ведьму и про брата-лекаря. Тот с удовольствием повторил, а я все подробно записал. Наверно, когда-нибудь я напишу про это книгу, дав имена безымянным героям легенды. И будет она начинаться со слов:

«Костер тихонько потрескивал… Немолодой человек с сединой в волосах сидел вблизи него и наблюдал за движением огня. Позади него темной грудой валялось рыцарское облачение и щит. Меч находился рядом с правой рукой.

Снаружи лил дождь, но в пещере было сухо и тепло. Иногда ветер проникал внутрь, тогда костер недовольно шипел, а тени бегали по стенам. Рыцарь молился»…